До революции это был захудалый уездный городишко с полукустарным металлообрабатывающим заводом на окраине. Две войны — империалистическая и гражданская — хотя непосредственно и не коснулись городишка, но понизили его в ранге. И превратился он во что-то среднее между маленьким поселком и большой деревней. Заводская труба давно перестала пачкать небо и землю жирными хлопьями сажи. Все, что можно было отвинтить и утащить из цехов, было отвинчено и утащено.

Бывший хозяин завода слал из Брюсселя проклятия на головы большевиков. А рабочих раскидало по всей России. Осталось в поселке десятка два металлистов. Они растворились среди прочего населения. Одни пооткрывали мастерские: выделывали зажигалки, лудили и лаяли старые кастрюли. Другие подались к земле: пахали и сеяли, как заправские хлеборобы.

Но родные места незримыми нитями притягивают к себе людей. И постепенно в поселок стали собираться старожилы. Ехали поодиночке и семьями. Отдирали от окон прогнившие доски. Скрипели заржавленными петлями дверей. Полетела вниз поросшая мохом дранка. На прохудившиеся крыши накладывали временные заплаты.

Переночевав ночь-другую в пропахшем тленом и плесенью доме, приезжий, если он был из рабочих, обязательно шел навестить завод.

На стропилах сидело и недовольно каркало воронье. Бурьян пробился в цеха. Даже кучи старых железных опилок поросли зеленью.

И тяжело становилось на сердце. Казалось, нет такой силы, которая могла бы вдохнуть жизнь в разрушенный завод…

Однажды маленький, словно игрушечный паровозик, носивший сразу два насмешливых прозвища: «кукушка» и «подкидыш», привез в поселок с узловой станции небывалых посетителей.

Готовясь к XVI партийной конференции, партия разослала по стране комиссии, чтобы на месте изучить возможности восстановления промышленности. Одна такай комиссия и заглянула на заброшенный завод.

Этим же поездом приехал в родной поселок большевик Ануфрий Хромов. Приехал, можно сказать, прямо с фронта. Настоящих фронтов к тому времени уже не существовало. Все иностранные войска были выгнаны с территории советского государства. Но в Средней Азии еще скакали по дорогам банды басмачей. С ними и воевал Ануфрий последние годы. После ранения его демобилизовали. И вот он прибыл в поселок.

Комиссия прямо с вокзала направилась к руинам завода, а Хромов пошел к дому. Не знал он, стоит ли двухоконная лачуга, построенная дедом, или подгнила и завалилась набок, как старый гриб. Но это его не беспокоило. Возвращался он хозяином целой страны. Ему ли заботиться о жилье!

Улицы изменились мало. На середине спокойно кудахтали и купались в пыли испуганные автомобилем куры. Лаяли дворняжки из-под глухих ворот. Курлыкали «журавли», вытаскивая из глубоких колодцев ведра со студеной водой. Пахло печеным хлебом. Где-то рядом отбивали косу.

Ануфрий посмотрел в ту сторону. Звук доносился из небольшой деревянной будки, примыкавшей к забору. За забором стоял знакомый дом. Когда-то в нем жил слесарь Боровиков. Хромов работал с ним на заводе и был в приятельских отношениях. Боровиков сильно прихрамывал.

Одна нога, сломанная в детстве, на всю жизнь осталась короче другой. В армию его не брали. И все же Хромов почему-то не надеялся встретить Боровикова. Но, заглянув в будку, Ануфрий увидел его.

Боровиков сидел на низком табурете перед крохотной наковальней, укрепленной в торце чурбана, и выгибал желобок из жести. Молоток ритмично постукивал по железу, как при отбивке косы.

— Здоро́во, друже! — сказал Ануфрий и улыбнулся. — Никак ты в кустари заделался?

Боровиков приподнял голову с рыжей, задранной вперед бороденкой. Он узнал приятеля и, отложив молоток, протянул костистую руку.

— Жив?

— Как видишь!

— Насовсем приехал или за домом?

— Что там дом! Он, небось, в труху превратился?

— Стоит твоя хоромина.

— А завод?

— Тоже стоит… Стены стоят, а внутри ветер гуляет: все оттуда вымело. Пустая коробка…

— А ты чего ж смотрел?

— А мне что? Бельгиец-хозяин смылся. Не успел меня в сторожа нанять!

Что-то в этом коротком разговоре не понравилось Ануфрию. Безразличием несло от Боровикова. Он был вроде таким же, каким знал его Ануфрий двенадцать лет назад, и в то же время непонятные перемены произошли в нем.

— Какой же ты сторож! — возмутился Хромов. — Тебе что, политграмоту почитать, что ли? Ты теперь хозяин!

— Ишь ты какой! — скривился Боровиков. — Сразу видно — хозяин! Иди — похозяйничай! А я хозяин только здесь! — Он шлепнул ладонью по наковальне. — Вечером чайку захочешь пить — приходи ко мне: я тебе чайничек мигом соображу. По старой дружбе — недорого возьму!

— И давно ты свою рабочую закалку потерял? — спросил Ануфрий отчужденно и холодно.

— Ты это про что?

— Да вот про эту самую кустарщину! Был человеком, а стал жестяночным спекулянтом!

Боровикова задели эти слова. Он обозлился.

— Ты на солдатском пайке сидел, а я всю войну, да и после нее на своем горбу ехал! Жрать захочешь — не на то пойдешь!

— Выходит, тебе труднее было, чем на фронте?

— А и не легче!

Боясь наговорить грубых слов, Ануфрий не ответил.

— Пока! — бросил он в окошко будки.

— Пока-а! — с вызовом произнес Боровиков.

После неприятной встречи со старым приятелем Хромов шагал взволнованно и быстро. Не дойдя до своего дома, он с полпути резко свернул в сторону и пошел напрямик к заводу. Дом тянул меньше. Все свое будущее Ануфрий видел в заводе. Еще в поезде представлялись ему цеха, наполненные привычным рабочим гулом, чудился запах смазки и металла. Он закрывал глаза и видел станки, литые тяжелые болванки, теплые, только что из-под резца детали. «Неужели завода нет? — думал он, вспоминая разговор с Боровиковым, и недоброе чувство вновь вспыхнуло в нем к приятелю. — Я бы укараулил!»

В конце улицы за деревянным мостом через речку когда-то начиналась заводская металлическая ограда. Сейчас ее не было. Но кирпичные стены цехов стояли на месте. Во дворе на пепелище, оставшемся от деревянного строения, в котором выдавали получку, виднелась группа людей. Это обрадовало Ануфрия — значит, не он один думает о заводе! Хромов подошел к людям, надеясь увидеть среди них знакомых, но сразу же понял, что они не из местных жителей.

— Здравствуйте, товарищ! — приветствовал Ануфрия человек в кожаной тужурке, в галифе, забранном в высокие сапоги. — Что же это вы с заводом натворили? Боев здесь не было! Тишь да гладь, а завода не видать! Хозяйничал бельгийский капиталист — все было на месте! Стал завод нашим, советским, народным — и нет завода: по винтику растащили! Сами у себя решили воровать! Так получается?

— Вы меня за кого принимаете? — раздраженно спросил Ануфрий. — У меня у самого… — он не закончил и стукнул в грудь кулаком, жадно оглядывая кирпичные стены. — Я его двенадцать лет не видел!

— A-а! Вот оно что! — примирительно произнес человек в кожанке. — Значит, без вас тут распорядились? Чисто обделали! И кому понадобилось? Даже кровельное железо с крыши пообдирали!

— Из этого железа сейчас чаи распивают! — ответил Ануфрий.

Человек в кожанке посмотрел на своих спутников.

— Ну, товарищи эксперты, — спросил он, — что в акте запишем? Вычеркнем этот завод из списка или…

— Как это вычеркнем? — вмешался Ануфрий. — Стены есть? Есть! Рабочие под боком? Под боком!

— Да где они, рабочие?

— А я кто?.. Подождите, все, кто жив, соберутся. Посъезжаются отовсюду, как только учуют дымок из трубы!

— А кто и чем дымок этот пустит? Вот в чем вопрос! — возразил человек в кожанке, с явным одобрением подмигивая членам комиссии.

— Чем? — переспросил Ануфрий. — Вот этими руками! — он протянул обе ладони и потряс ими в воздухе. — И потом — что мне с вами спорить? Кто здесь хозяин: я или вы? Мой дед пни корчевал на площадке для завода! Батя первую маевку проводил! Я тут в партию большевиков в пятнадцатом году вступил! А вы кто такие? По какому праву судьбу завода решаете?

— Права у нас с тобой, дорогой товарищ, одинаковые. Прислал нас Центральный Комитет, чтобы посмотреть, подсчитать и доложить на конференции, какими возможностями для дальнейшего подъема индустрии обладает страна, что можно восстановить, а что надо строить заново.

— Вот и доложите Центральному Комитету — наш завод будет восстановлен! — по-военному отчеканил Ануфрий.

Человек в кожанке внимательно и серьезно посмотрел ему в глаза.

— Так сказал?.. — вопросительно произнес он.

— Так сказал Хромов! — ответил Ануфрий. — Можете записать в акт!..

Ануфрий думал, что он не уснет в ту ночь, но ошибся. Не успел он улечься на груде пыльного тряпья, собранного со всех углов дома и постеленного для мягкости на досках кровати, как сон навалился на него и не отпускал до первых петухов.

Разбудил его горластый крикун из соседнего двора. Ануфрий вышел на крыльцо. Поселок еще спал. Цветастый петух стоял на верхней перекладине лестницы, прислоненной к сараю, и поглядывал то на землю, то в темный лаз, ведущий на чердак, где сонно кудахтали куры. У петуха была удивительно яркая окраска. Но не она привлекала внимание Ануфрия. Он смотрел на большую серую дверь сарая. Под краской угадывалось не дерево, а металл. Вместо ручки торчала круглая приваренная к двери скоба. Ануфрий узнал ее. Да и как было не узнать, если он прикасался к скобе бессчетное число раз! Когда-то эта дверь отделяла второй цех от заводской кочегарки.

Ануфрий решительно соскочил с крыльца, вошел в соседний двор, схватил обломок кирпича и нацарапал красным на двери: «Дверь из второго цеха. Вернуть немедленно на место! Хромов». Подумал и сделал приписку: «И все остальное заводское — тоже».

* * *

Целую неделю группа коммунистов, организованная Ануфрием Хромовым, ходила по дворам поселка. Коммунисты разыскивали утащенное с завода оборудование, спорили, упрашивали, доказывали, а кой-кому и угрожали судом. Особенно неприятный разговор произошел с Боровиковым. Он упрямо твердил, что не взял на заводе ни болтика, хотя Ануфрию сказали, что Боровиков сумел унести самые ценные детали.

— Слушай, шкура ты жестяная! — горячился Ануфрий. — Лежат у тебя золотники — ржавеют, а завод стоит! Наш — мой и твой завод!

— Твой и мой! Ловко! — ухмылялся Боровиков. — А помнишь, в тринадцатом году, когда у тебя полполучки вычли, ты спалить его собирался?

— То в тринадцатом! А сейчас наш завод! Понимаешь? На-а-ш! Ты свой дом палить станешь?

— Ты мне мозги не пачкай! Говоришь — мой завод?

— Твой!

— И все, что в нем, — мое?

— Твое!

— Так какого лешего пристаешь? Если я взял что, — выходит, оно мое! Сам сказал!

Боровиков нагловато улыбнулся, и его задранная вперед бороденка насмешливо задрожала. Ануфрий опешил от такой логики, а Боровиков добавил:

— Мое, твое… Болтовня! Сам видишь — чепуху порешь! Но это к слову… А вообще-то, по-честному говорю: нет у меня ничего казенного, не брад!

Ни с чем ушли коммунисты со двора Боровикова, но от своего дела не отступились: провели общее собрание в поселковом совете, развесили на улицах лозунги: «Завод наш — восстановим его!» — сколотили на заводском дворе избушку-времянку, написали над входом «Партячейка по восстановлению завода» и стали освобождать цеха от завалов и куч мусора.

Убирать цеха предложил Ануфрий.

— Будем готовиться к приемке оборудования! — твердо сказал он и первый взялся за лопату.

* * *

В один из воскресных дней произошло сразу два радостных события. Поскрипывая колесами, к дому Хромова подъехала утром телега, груженная домашним скарбом. Впереди лошади шагал Санька — сын Ануфрия. Рядом с возчиком, нанятым на станции, сидела Варвара Хромова.

А двумя часами позже, когда семья Хромовых после долгих лет разлуки вместе села за стол, на котором стоял чугунок вареной картошки, в окно постучали концом кнутовища. Ануфрий выглянул. Стучал сосед. Напротив дома на дороге пофыркивала лошадь. На возу виднелась железная дверь второго цеха.

— Принимай, хозяин! — произнес сосед деловитой скороговоркой, за которой скрывалось смущение. — Везу на завод.

Ануфрий распахнул окно, протянул руку, дружески взял соседа за плечо.

— Правильно делаешь! Навесь ее на старое место. Будешь ехать — не торопись: пусть полюбуются. Пример — дело великое! Спасибо!

— Жене своей спасибо скажи! Вижу, — приехала, и сын с ней. Ну, думаю, Хромов теперь осел накрепко! Не отстанет! Хочешь не хочешь, а везти надо!

Сосед улыбнулся. Ануфрий рассмеялся и вернулся к столу с картошкой.

В понедельник партячейка пришла на завод к восьми часам утра. К этому же времени явился сюда и сосед Ануфрия.

— Навесить-то не на что, — объяснил он. — Петли сорваны. Сделаю сегодня — потому и пришел.

— Валяй! — напутствовал его Ануфрий и горящими глазами посмотрел на коммунистов.

И все почувствовали себя так, будто завод уже восстановлен: ожили трансмиссии, заработали станки, запели сверла и дым, горький заводской дым повалил из трубы…

* * *

И дым повалил. Правда, повалил он не скоро — к весне следующего года. К тому времени на заводе уже был директор, присланный по ходатайству комиссии ЦК, работал заводской комитет, машинный парк состоял из двадцати станков и обслуживал их коллектив из тридцати человек.

День пуска котельной был настоящим праздником. Ремонт котла бригада Ануфрия закончила часа в три ночи. После короткого отдыха в цехе кочегары стали загружать в топки дрова и уголь. Около шести проснулась и задымила заводская труба. Ветер подхватил гарь и понес ее на поселок.

Боровиков по старой рабочей привычке вставал рано. Вооружившись острым гвоздем, он чертил на листе железа выкройку ведра. Вдруг в будку проник какой-то странный, волнующий запах. Занятый своим нехитрым делом, Боровиков не сразу обратил на него внимание. Носом он чувствовал знакомый горьковатый запашок, но мысли, отвлеченные чертежом, не подсказывали, что же это такое. И только когда густой торжественный бас заводского гудка всколыхнул утреннюю тишину, в сознании вспыхнуло слово: «Завод!»

Боровиков бросил гвоздь и выбежал на улицу. Ноздри у него расширились и с шумом втягивали воздух, глаза смотрели на широкую полосу дыма, тянувшегося из-за реки. А завод все пел простую однотонную призывную песнь, пробуждая поселок.

Захлопали двери. Из домов выходили заспанные, удивленные люди. Проснулся и Санька Хромов. Он сел на кровати, потом подбежал к окну — посмотрел, послушал и крикнул матери:

— Пошел! Слышишь? Заработал! Это отец его пустил!

Варвара тоже выглянула в окно.

— А отец обещал принять меня на завод в ученики!

— Окончишь седьмой класс, — пойдешь, — ответила мать и стала завязывать в узелок завтрак. — Беги — снеси! А то завод-то пошел, а отец, чего доброго, сляжет: вторые сутки домой не является!

Санька помчался с узелком к заводу.

На заводском дворе заканчивался короткий митинг. Выступал директор.

— Завтра, товарищи, открывается шестнадцатая партийная конференция. Будем считать, что мы сделали для нее маленький подарок! Предлагаю послать в президиум конференции телеграмму с рапортом о: нашей победе!

Пока составляли текст телеграммы, на дворе, наполовину огороженном железными пиками забора — остальные секции так и не нашлись, — собралось несколько человек из поселка, поднятых с постели заводским гудком.

Ануфрий аппетитно откусывал от большого ломтя хлеба, посыпанного крупными кристалликами соли, и посматривал на толпу. Неожиданно он заметил Боровикова.

— Саня! — шепнул Хромов. — Подкатись к нему, скажи: «Батя, — мол, — спрашивает: не одумался?»

Саня в точности выполнил приказ отца. Боровиков дернул бороденкой и сердито цыкнул на парня:

— Сгинь! Диплома-а-т!

А в полдень, пересчитав расхлябанные доски моста, игравшие под тяжестью, как клавиши рояля, к заводу подтащилась телега, прикрытая рогожей. Боровиков безжалостно хлестал жеребца вожжой и ругался:

— Черт косолапый! И клади нет, а ноги еле передвигает!

Но кладь весила немало. Когда Ануфрий с рабочими скинули на землю рогожи, на возу заблестели медные втулки, латунные отливки, золотники паровых машин и разные детали из цветного металла. Боровиков знал, что брать с завода.

— Все сохранил в целости! — буркнул он.

— Все? — недоверчиво спросил Ануфрий.

— Все… Может, только фунтов пять на зажигалки ушло… Не больше…

* * *

Лето завод работал на себя. На действующих станках вытачивали и шлифовали детали для оборудования, чинили ременные приводы, выпрямляли погнутые валы трансмиссий, заменяли подшипники.

В сентябре в адрес завода прибыл толстый пакет с развернутой производственной программой на пятилетие. По плану первую продукцию в счет пятилетки ждали от завода к 5 декабря. Жесткий срок! Одновременно указывалось, что в ближайшие дни будет удовлетворена заводская заявка на недостающее оборудование.

И действительно, на той же неделе «кукушка» притащила с узловой станций две открытые платформы, уставленные большими тяжелыми ящиками с новенькими станками и машинами. Большинство из них имело марки немецких фирм.

К ящикам с немецкой аккуратностью были приложены описания взаимодействия узлов станка и бланки с техническими показателями. Среди документов попадались листки из блокнота с лаконичной надписью: «Привет победившему российскому пролетариату от рабочих города Брюлау».

Один такой листок попал в руки Ануфрию. Он повертел его и сунул в карман на память. В другое время эта короткая сердечная записка заставила бы его задуматься. Но сейчас было не до раздумий. Сроки поджимали. Неосвобожденный председатель завкома, Хромов дорожил каждой минутой.

На заводе срочно создали две бригады для монтажа прибывшего оборудования: одной руководил Хромов, другой — Боровиков. Но людей не хватало. Ануфрий, не дожидаясь, когда сын окончит седьмой класс, к великой радости Саньки, включил его в свою бригаду, а потом сманил на завод и жену. Теперь они втроем поднимались утром и под могучий рев гудка входили в новые заводские ворота.

С Боровиковым Ануфрий помирился, но все-таки в их отношениях никак не могла растаять последняя льдинка. Она не была отголоском старого. Ануфрий не страдал злопамятностью. Эта льдинка не таяла потому, что в Боровикове и сейчас нет-нет, да и проскальзывало что-то чужое, непонятное Ануфрию.

Боровиков дело знал, хорошо руководил бригадой. Но очень уж все получалось у него спокойно, размеренно, без огонька. Будто никаких сроков не существовало, не было плана, будто вся страна не говорила о пятилетке. А если и говорила, то Боровикова это не касалось.

Ануфрий работал, как одержимый. В его глазах не угасал беспокойный жаркий огонек, который передавался всей бригаде.

— Хорошо работать сейчас нельзя! — горячо говорил он товарищам. — Этого мало! Работать надо лихо, с присвистом! Как в атаку ходили!

И бригада шла в атаку: с гиканьем подхватывала тяжелые станины и дружно несла многопудовую тяжесть с заводского двора в цех — на рабочее место. Десятки рук разом брались за ключи, закрепляли болты, навинчивали гайки, собирали разрозненные узлы в единый агрегат. За день устанавливали, на цементные подушки по два — три станка, подключали к трансмиссии и успевали их опробовать, часто оставаясь в цеху после гудка.

Бригада Боровикова тоже работала споро. Но ровно и пять часов, заслышав гудок, Боровиков коротко командовал:

— Шабаш!

Он распускал рабочих по домам и сам, не задерживаясь ни минуты, шел в поселок, выставив вперед рыжую бороду.

Как-то в субботу Боровиков, закончив по гудку работу, направился к проходной, на ходу вытирая тряпкой грязные руки. Ануфрий остановил его.

— Торопишься? — с раздражением спросил он.

— Тороплюсь.

— А когда монтаж закончишь?

— К сроку.

— К какому? Сроки-то разные бывают.

— У меня срок один — директорский: к первому декабря.

— А в душе у тебя своего срока нет? Ну там, на день или два пораньше?

В словах Ануфрия звучала злая ирония. Боровиков невозмутимо ответил:

— За душу нынче деньги не платят!

— Не все в деньгах, Боровиков! Ты разве о деньгах думаешь, когда…

— Опять поехал с политграмотой!

— Да, с политграмотой! — крикнул Ануфрий. — Вон она — политграмота! — Он указал на рабочих из своей бригады, волочивших по слегам фрезерный станок. — У них гудок внутри — это рабочая совесть. Она подсказывает, когда кончать работу! И сроки она устанавливает! И не за деньгами!..

Боровиков махнул рукой.

— Вольному — воля! — неопределенно сказал он и пошел к выходу.

В тот вечер бригада Хромова, закончив свои дела, перешла на участок Боровикова. Рядом с фундаментом стоял приготовленный для подъема и установки на место токарный станок. Стальной трос лебедки был подведен под станину. Но, видимо, в самый последний момент прозвучал гудок и станок так и не подняли.

— Взялись! — крикнул Ануфрий и пошел к лебедке.

На другой день Боровикова ждал в цеху неприятный сюрприз. Оставленный вчера у цементной подушки станок был установлен на фундамент, и широкая ременная лента шла к его шкиву от трансмиссии. А на станке висел плакат: большой новый локомотив тянул на тросе «кукушку» и десяток вагонов. На лоснящемся боку локомотива виднелась надпись: «Бригада Хромова», а по «кукушке» и вагонам прыгали косые буквы: «Бригада Боровикова». Внизу крупным шрифтом значилось: «На буксир!»

Вокруг станка стояли рабочие из бригады Боровикова. Они что-то обсуждали между собой, но, когда бригадир приблизился, — умолкли.

Боровиков не спеша рассмотрел плакат, промычал в бороду пару непонятных слов и хотел сдернуть бумагу со станка. Кто-то попридержал его за рукав.

— Не гоже так, Антоныч! Это, понимаешь, не ответ! Ты лучше присоветуй бригаде, как лучше нос хромовцам утереть, чтобы эту самую бумагу на их участке вывесить от нашего общего имени!..

* * *

5 ноября, на месяц раньше срока, завершались работы по монтажу нового оборудования и восстановлению завода. Последним вступал в строй участок, который обслуживала бригада Хромова. Это было почетное отставание. Весь заводской коллектив знал, что хромовцы выполняли самые ответственные, сложные производственные задания. Ни в какие нормы не укладывался их труд. Они творили чудеса.

В четвертом часу на участок Хромова в полном составе ввалилась бригада Боровикова. Двое рабочих несли в вытянутых руках старый плакат: «На буксир!» Боровиков подал кнопки. Бумагу прикрепили к ящикам, в которых хранились инструменты.

Хромов молча наблюдал за этой церемонией. Боровиков подошел к нему, протянул кусок пенькового каната и, не скрывая торжествующей улыбки, сказал:

— Держи конец — подтянем!

Ануфрий ухватился за канат, перебирая руками, подтащил к себе Боровикова, сгреб его за плечи.

— Вот это по-моему!..

Двумя бригадами быстро закончили работу и впервые за многие недели по гудку вышли из цеха.

— Зайдем-ка в завком! — сказал Ануфрий Боровикову. — Хочу посоветоваться.

Заводской комитет помещался в той избушке-времянке, которую в прошлом году построила партячейка. На чистом полу были разложены куски кумача. Между ними ползал на коленях Санька с кисточкой в зубах. Справа от него стояла банка с мелом, разведенном на клею.

— Как дела, художник? — спросил отец.

— Во! — восторженно произнес Санька и осторожно вытащил из-под стола расписанный флаг. — Один готов!

— Читай! — предложил Ануфрий Боровикову. — Что скажешь?

Боровиков прочел выведенные Санькой слова.

— Не правильно!

Ануфрий загорячился.

— А вот давай обсудим! За тем и позвал!

— И обсуждать нечего! Не правильно — и все тут!

— Что ты за человек — не пойму! Сам себе не веришь! Людям не веришь! А у них силы только сейчас и начинают раскрываться! Они выполнят пятилетку в четыре года!

— В четыре? — переспросил Боровиков, делая ударение на последнем слоге.

— В четыре!

— Вот я и говорю — ре! На конце Е, а не И!

Ануфрий все еще не догадывался, но Санька смекнул и сконфуженно закусил кисть.

— Высохнет, — я соскоблю и исправлю!..

В канун двенадцатой годовщины Великого Октября заводской коллектив принял, встречный план — выполнить пятилетку в четыре года.

Утром седьмого ноября на заводском дворе собрались рабочие с женами и детьми. Алели флаги. Звучали песни. Директор с Ануфрием стояли у ворот, поджидая гостей. Вчера пришла телеграмма из наркомата — сообщили, что на завод приедет делегация немецких рабочих из: города Брюлау.

Ровно в девять часов на дороге показался автобус. Гостей встретили громкими аплодисментами, провели по цехам, показали смонтированное немецкое оборудование, готовое для выпуска продукции.

— О-о! — удивился руководитель делегации. — Уже смонтировали? Мы знаем — русские рабочие умеют трудиться, но так быстро… О-о! Чудеса! Что же в таком случае будет дальше?

— А вот что!

Ануфрий указал гостям на один из флагов с надписью: «Пятилетку — в четыре года!» и… побледнел. Санька забыл исправить букву: в слове «четыре» по-прежнему стояло на конце «и».

— О-о! — повторил руководитель делегации. — А не могли бы вы дать нам в дар этот флаг?

Ануфрий помедлил секунду и решил сделать вид, что не заметил ошибку.

Так и уехал Санькин флаг в Германию.

* * *

Старость, говорят, не радость. Но это не всегда. Когда, оглянувшись назад, человек видит свои следы, видит широкие дороги, на месте которых он когда-то первый проложил тропу, он не жалеет о прожитом и старость ему не страшна. Он свое сделал! И, подводя итоги жизни, он не чувствует ни раскаяния, ни пустоты, ни щемящей тоски.

Именно такая старость наступила для Ануфрия Хромова. Немало следов он оставил за свою жизнь. Это он летом 1928 года прошагал по пыльной захолустной улице бывшего уездного городка. А сейчас здесь вырос город, который приводится в энциклопедии в качестве образцового социалистического города. Это он, Ануфрий, первый спугнул воронье, селившееся в пустых цехах завода. А сейчас за рекой, обросшей бетонными берегами, стоял огромный красавец — комбинат. Это он, Ануфрий, написал на избенке-времянке «Партячейка» и потом возглавил первый состав завкома. А сейчас Хромов был уже директором завода.

Да, он сделал свое. И все же, как ни странно, он иногда чувствовал тоску. И не скрывал этого чувства. В минуту откровенности он говорил своему старому приятелю Боровикову:

— Прожить самому с пользой — это не вещь! Надо, чтобы и дети наши не ушли из жизни бесследно!

Боровиков сочувственно тряс поседевшей реденькой бороденкой и ничего не отвечал: знал он больное место Ануфрия и стремился замять разговор. Но с каждым годом Хромов все чаще и чаще возвращался к мысли о сыне и его судьбе…

Известие о том, что Санька пропал без вести, пришло в 1942 году. Вначале короткую записку из военкомата Ануфрий и его жена приняли с тайной надеждой. Казалось, что такое известие лучше, чем траурные письма, которые десятками приходили в город. Но после войны слова «пропал без вести» превратились в пытку. Те, кто твердо знал о смерти близких, давно пережил горе; горечь утраты с годами улеглась и память о погибших стала светлой и спокойной. А к Хромовым успокоение не приходило. Ждать было неразумно, но и отказаться от надежды не хватало сил. Особенно упорствовал Ануфрий.

«Как же так? — рассуждал он. — Без вести! Не такой Санька человек, чтобы сгинуть без следа!» Припоминались Ануфрию предвоенные годы. В двадцать пять лет Санька стал инженером, работал в конструкторском бюро. На фронт пошел добровольцем. И вдруг — пропал без вести! «Да не может быть!» — уверял себя Ануфрий и строго говорил жене, когда заставал ее в слезах:

— Утрись! И верь — не пропал Санька! Не мог пропасть без толку и без вести! Будет весть! И вот тебе зарок — не уйду с завода, пока не вернется наш Санька!

Годы не считались с зароком Ануфрия. Шел ему уже седьмой десяток. Правда, на вид никто не давал директору больше пятидесяти пяти, и силы у него убывали медленно, но руководить комбинатом становилось все труднее. Вот тогда-то и затосковал Хромов. Понял он, что не дождется сына, не выдержит зарок. С тех пор и стал он с упреком повторять одну и ту же фразу: «Прожить самому с пользой — это не вещь!» Мало ему было своих следов, хотелось, чтобы и следы сына запечатлелись в памяти Родины…

Приближался ноябрьский праздник. На фронтоне главного здания комбината выкладывали из щитов, утыканных электрическими лампочками, цифру 42. В помещении завкома комсомольцы готовили к демонстрации транспаранты.

Возвращаясь из цеха, где только что вступила в строй новая автоматическая линия, Хромов заглянул в завком. Расстелив на столе красное полотнище, паренек вдохновенно выводил буквы призыва: «Семилетку — в пять лет!» Он так увлекся, что и не заметил директора. Хромов постоял у него за спиной, вспоминая, как тридцать лет назад ползал по полу Санька с кисточкой в зубах, как он написал «и» вместо «е»…

В эту минуту в завком зашел секретарь райкома партии.

— Вот ты где! А я тебя по всему заводу искал! Смотри!..

Секретарь вынул из целлулоидного пакета с иностранными почтовыми марками кусок кумача и расстелил его на столе рядом с новой шелковистой материей транспаранта.

— Узнаёшь?

Хромов взглянул на полустертые буквы, и все запрыгало, закружилось перед его глазами. На кумаче было написано: «Пятилетку — в четыри года!» Именно — «в четыри»!

— Друзья из ГДР прислали! — пояснил секретарь. — Пишут, что этот флаг подарили рабочие вашего завода станкостроителям из города Брюлау. Ты не помнишь такого случая?

Хромов не отвечал. Он опустился на стул. Секретарь протянул ему письмо.

«Этот дар мы свято хранили на заводе, — прочитал Хромов.

Когда к власти пришли фашисты, флаг был спрятан в подвале третьего цеха, где коммунисты тайно проводили собрания.

Во время войны с Советским Союзом под этим флагом действовал антифашистский Комитет, в состав которого входили и русские военнопленные, работавшие на заводе. Комитет наладил выпуск невзрывающихся мин, снарядов и бомб. В 1944 году фашистам удалось раскрыть организацию. Они окружили подвал, в котором проходило совещание. Члены комитета сумели продержаться четыре часа, отбиваясь ломами и кирками. Было известно, что за это время один из пленных, по имени Александр Ануфриевич, успел выбраться из подвала и перепрятал знамя. Затем он вернулся к окруженным комитетчикам и погиб вместе с ними.

В этом году при починке заводской крыши флаг первой советской пятилетки был найден на стропилах».

— Так я и знал! — произнес Хромов. — Не может советский человек пропасть без вести…

Секретарь не понял, но что-то заставило его удержаться от вопросов. А старый директор встал, долго смотрел на два полотнища, закрывавших весь стол, и вдруг спросил:

— Смену приготовил? Мне пора в отставку: я своего дня дождался. Этот флаг — как сын родной! Возвратился-таки на завод!..