Эти странные флажки почти одновременно попали в два штаба: один — к колчаковскому генералу, второй — в штаб подпольщиков к старому большевику Крутову. Тот и другой флажок были из белого батиста с одинаковыми надписями. На одной стороне виднелось по диагонали слово «Красный», на обратной синели два слова: «Армия Трясогузки».

Генерал брезгливо взял из рук адъютанта флажок, посмотрел на корявые буквы, выведенные чернильным карандашом, спросил сквозь зубы:

— Что за армия Тря-со-гуз-ки? Кличка партизан?

— Почерк детский, ваше превосходительство, — робко заметил адъютант.

— Грамотность этих скотов до старости остается на детском уровне. Ваша догадка лишена основания… Сколько пострадало вагонов?

— Под откос свалились пять вагонов и паровоз, — доложил адъютант. — Флажок был воткнут рядом с болванкой, из-за которой произошла авария.

— Пять вагонов и паровоз! — повторил генерал. — Вот вам и детский почерк!

Он взял карандаш, придвинул к себе донесение об аварии и наложил резолюцию: «Путевого обходчика расстрелять».

А в это время тот самый путевой обходчик, чья жизнь была зачеркнута генеральским карандашом, сидел у Крутова в маленькой комнате. Для оставшихся в городе большевиков она служила подпольным штабом, а официально именовалась «жестяночной» мастерской. Днем Крутов паял ведра, чинил кастрюли, а вечером лил пули и ремонтировал оружие.

Крутов с любопытством рассматривал флажок.

— Белый! — сказал он. — Как-то оно не вяжется… Может быть, он случайно оказался там и никакого отношения к аварии не имеет? Играли ребятишки, да обронили…

— Нет, Кондрат! — возразил обходчик. — Тут случайностью не пахнет. Там было два флажка. Один колчаковцы нашли, а этот я тайком подобрал. И воткнуты они были по обеим сторонам болванки, на которую ночью наскочил поезд. Умысел тут явный!

— Умысел, умысел! Глупый умысел-то! — ответил Крутов. — Какой умный человек устроит ловушку и флажками ее украсит? Да еще с такой дурацкой надписью: «Армия», и не какая-нибудь, а «Трясогузки»! Ишь, какой Наполеон нашелся! А и дел-то наделал: пустые вагоны под откос пустил да тебя под удар поставил! Тебе больше на дорогу являться нельзя! Исчезай! Отправляйся к партизанам на сто шестую версту. Да не мешкай!.. А флаг оставь…

Когда обходчик ушел, Крутов еще долго рассматривал флажок и обдумывал странное происшествие. Он знал всех оставленных в городе подпольщиков, имел постоянную связь с партизанами. Никто из них не мог без его ведома совершить диверсию. Чье же это дело в таком случае? Что за Трясогузка объявилась на железной дороге?..

Через несколько дней произошла еще одна история. О ней узнали не только в двух штабах, но и во всем городе.

На той улице, где располагался штаб генерала, стоял одноэтажный домик. Его приспособили под кухню — готовили еду для высших офицеров. И вот утром заложил истопник дрова в плиту, зажег бересту. Дым повалил наружу. Открыли двери, окна. Плехнули в плиту керосину. Занялись дрова. А через пять минут громыхнуло в стене, разбросало кирпичи и убило генеральского повара.

Стали доискиваться, отчего взорвалась плита. Залезли на крышу и нашли у трубы точно такие же флажки. Только их теперь было не два, а три.

Генерал вызвал офицера из разведотдела и приказал найти Трясогузку. Крутов со своей стороны принял меры, чтобы разыскать таинственного союзника. За Трясогузкой началась охота.

А Трясогузка и не предполагал, что его персоной заинтересовались сразу в двух штабах. Будь он чуточку поосторожнее, не отправился бы он в то утро в свой обычный поход по городу. Но ничто не тревожило его. Наоборот, после удачного взрыва в кухне Трясогузка чувствовал себя настоящим героем и шагал по улицам с двумя своими помощниками так, будто не колчаковцы, а он и его армия хозяйничали в городе.

На Трясогузке был живописный наряд: кепка без козырька, рваный английский френч, в трех местах прошитый пулями. Френч доходил ему до колен, а дальше виднелась полоска пижамных брюк, прикрытых внизу солдатскими обмотками. Форма, в которой щеголяли его помощники, безошибочно указывала на то, что и они принадлежали к той же армии беспризорников.

Трое мальчишек подошли к вокзалу.

— А ну! — приказал Трясогузка.

Ребята хорошо знали дело. Они рассыпались в разные стороны и стали прочесывать все потаенные уголки, в которых могли ютиться временные поселенцы. Вскоре громкий свист возвестил, что поиски закончились успехом. Мальчишки собрались у выгребной ямы. Это было самое теплое место — привокзальная спальня для беспризорников. Сюда выгребали горячий шлак из паровозных топок. На шлаке лежала рогожа, а на ней сидел парнишка лет двенадцати. Он только что проснулся от свистка и теперь, протирая заспанные глаза, таращился на окружавших его ребят.

— Ты кто? — спросил Трясогузка.

— Оголец…

Это жаргонное словечко означало, что мальчишка — рядовой беспризорник.

— Вылазь!

Квартирант выгребной ямы поднялся, прихватил рогожу, выпрыгнул наверх и вдруг припустился со всех ног по путям.

Ребята с трудом догнали его. Трясогузка ловко подставил ногу, и «оголец» растянулся на песке, черном и жирном от мазута.

— Жрать хочешь? — спросил Трясогузка так, как будто между ними ничего не произошло.

Мальчик не проявил ни досады, оттого, что ему не удалось удрать, ни удивления. Напоминание о еде приятно отозвалось в его желудке. Он проглотил слюну и коротко произнес:

— Угу!

— Еще раз побежишь — догонять не будем! Останешься голодный! — объявил Трясогузка.

Он знал, что эта угроза будет держать беспризорника надежнее самой крепкой цепи.

— Пошли! — добавил Трясогузка и, не оглядываясь, зашлепал по шпалам.

В скверике на грязной, расшатанной скамейке состоялся прием нового беспризорника в армию Трясогузки. Процедура эта была не так уж проста. Новобранец прошел мандатную комиссию. Опрос вел Шурка Школяр — самый ученый из всей армии. Он умел читать и писать.

— Где жил? — задал он первый вопрос.

— В Чите, — ответил беспризорник и вдруг сам спросил: — А пожрать-то когда?

Трясогузка сидел заложив ногу на ногу, подрыгивая рваным ботинком. За это безостановочное подрыгивание и получил он свое прозвище. Вопрос новобранца заставил его скептически улыбнуться. Нога задрыгала еще чаще.

— Спрашиваем мы! — важно сказал он.

— Отец и мать есть? — продолжал Шурка.

— Нема…

— А где?

— Колчаковцы уволокли…

— Годен! — доложил Шурка Трясогузке, но вспомнил, что забыл спросить, как зовут мальчишку, и снова повернулся к нему.

— Звать-то как?

— Гаврюха Спицин.

— Какой еще Спицин! — возразил Трясогузка. — Спица, и все! Гаврюха Спица… Берем тебя на довольствие! Идем!..

На окраине города чернели развалины большого здания. Говорили, что одно время жили в нем чехи. А отчего оно сгорело, никто не знал. Высились уродливо перекрученные железные балки. Топорщились обугленные бревна. В сухую погоду ветер поднимал здесь тучи пепла и нес в поле. Никому и в голову не приходило, что под домом, в каменном подвале, сохранился склад.

Месяц назад, очутившись в незнакомом городе, Трясогузка забрел на пепелище, переночевал ночь за грудой кирпича, а наутро случайно обнаружил вход в подвал. Там стояли ящики с банками сгущенного молока и мясных консервов, лежали мешки сахара, рулоны белого батиста, порох в небольших продолговатых мешочках.

Два дня не вылезал Трясогузка из подвала — отъедался и отсыпался, а на третий день родился у него план — создать «армию» и отомстить за отца, расстрелянного белыми под Харьковом, за мать, умершую от тифа на далеком безымянном полустанке.

Беспризорников в городе было много: одни уезжали в поисках хлебных и теплых мест, другие приезжали в теплушках, в угольных ящиках, а то и прямо на буферах товарных вагонов. Сначала Трясогузка завербовал в свою армию Шурку Школяра. Вдвоем они положили болванку поперек рельс. Потом армия пополнилась за счет Димки Жилы, и они уже втроем ночью опустили в трубу генеральской кухни десяток мешочков с порохом.

А сегодня Трясогузка торжественно ввел в подвал нового бойца.

Пока Гаврюха Спица пальцами вытаскивал из банки куски консервированного мяса и напихивал давно пустовавший живот, ребята с любопытством приглядывались к нему. Трясогузка, заметив, с какой жадностью шарят глаза Гаврюхи по мешкам и ящикам, спросил:

— Давно не ел?

— С позавчера, — смачно чавкая, сказал Гаврюха. — Как в поезде ночью спер у солдата краюху хлеба, — так и все!

— Спер? — переспросил Трясогузка.

— Спе-е-ер! — невозмутимо ответил Спица.

— Забудь это слово! — вскипел Трясогузка.

— Ну, слямзил, — послушно поправился Гаврюха.

Трясогузка зло сплюнул в сторону.

— Бестолочь… Объясни ему, Шурка, и уставу научи!

Шурка Школяр важно откашлялся. Все разъяснения морального или политического характера Трясогузка поручал ему.

— Воровство отменяется! — внушительно произнес он. — У нас армия, а не… — он долго думал, но подходящее слово так и не пришло на ум, и Шурка выпалил: — А не вертеп! У нас склады продовольствия. Воровать незачем. Еды хватит до самой коммунии.

— До чего? — не понял Гаврюха.

— До коммунии, когда Ленин скажет: «Беляков больше нету! Распустить армию! Коммуния наступила! Езжайте, братцы, кто куда хочет — хоть к самому Черному морю! И ешьте, что нравится — хоть апельсины!»

Апельсины казались Шурке райской пищей. Он их никогда не пробовал и даже не видал. Зато в разговоре вспоминал к месту и не к месту.

— А сколько у Черного моря апельсинов! — мечтательно сказал он.

Трясогузка знал слабость Школяра и прервал его:

— Ты об уставе давай! Апельсины потом…

Шурка недовольно почесал нос, но послушался и стал внушать Гаврюхе:

— Теперь ты не оголец, а боец армии Трясогузки. В армию нашу мы берем только безродных беспризорников, у кого отца и мать беляки порешили. Мы все поклялись биться на смерть. А кто струсит, — тому гроб! — закончил свою речь Школяр. — Димка, неси флаг!

Димка Жила вынул из-за рулонов большое белое полотнище — копию маленьких флажков, — встал с ним перед Гаврюхой. Трясогузка подошел к нему сзади, приподнял за пояс.

— Поклянись на флаге!

Гаврюха не знал, что от него требуют, да и флаг его смутил.

— А чего он белый-то? Мне батя говорил, — у красных все красное: и флаг, и… все в общем!

— А ты читай! — оскорбленно произнес Шурка и расправил полотнище той стороной, на которой по диагонали корявились чернильные буквы. — Кы, ры, сы, ный!.. Кра-сный! Раз написано красный — значит, красный и есть! Откуда мы тебе настоящего красного матерьялу возьмем? А белого — вон его, груда!

Неизвестно, убедил ли Шурка Гаврюху, или нет. Скорее всего подействовало на неграмотного паренька то, что на флаге были те удивительные знаки, из которых слагаются слова. Он сдался.

— Ну, тогда понятно, — сказал Гаврюха. — А мне что делать-то?

— Поклянись, если струсишь, — так гроб тебе, и что в подвал дорогу никому не покажешь! — объяснил Трясогузка.

— Вот те крест!

Трясогузка подозрительно прищурился, не зная, можно ли верить такой клятве. Он посмотрел на ребят. Те тоже колебались.

— А другой клятвы не знаешь? — спросил Шурка.

— Не… Только эту!

— Ладно, сойдет! — буркнул, наконец, Трясогузка. — А теперь слушай задание. Сейчас мы разойдемся по городу. Залезай вовсюду и высматривай, где белым напакостить можно. Шевели мозгой! И вы все — тоже! Раньше темноты сюда не показываться…

Напрасно осторожный Трясогузка полдня ходил за Гаврюхой, проверял, не выкинет ли парень какой-нибудь фокус, — Спица честно выполнял задание. Он покрутился по улицам, потом зашел на вокзал, постоял рядом с тремя офицерами, толковавшими о чем-то вполголоса, а затем проскользнул на пути и его рваная фуфайка замелькала между вагонами, загнанными в тупик. Трясогузка не пошел за ним, решив, что парень выдержал испытание.

Вечером в подвале по одному собралась вся «армия». Сведений добыли много. Димка Жила разведал, что в двух километрах от города в лесу сосредоточивается большая воинская часть с артиллерией. Дорога туда шла прямая, ровная, обсаженная по бокам кедром и пихтами. Со станции то и дело мчались в лагерь телеги со снарядами, тачанки с пулеметами.

Изобретательный Димка предложил натянуть поперек дороги колючую проволоку. Он даже нашел в овраге моток ржавой «колючки» и подтащил ее поближе.

Гаврюха тоже пришел не с пустыми руками. Его известия были, пожалуй, самыми важными. Протолкавшись на привокзальных путях целый день, он узнал, что колчаковцы ведут спешную отправку войск на запад. А на восток тянутся эшелоны с ранеными, с награбленным на Волге и Урале добром. В присутствии Гаврюхи на станцию прибыл состав из двух вагонов, набитых арестованными женщинами. Это были заложницы — жены советских и партийных работников. Колчак приказал перебросить их за Байкал. Но, видно, крепко поджимала Красная армия. Не хватало вагонов для срочной отправки на фронт новых и новых подкреплений. Эшелон остановили, заложниц вытолкали на пути и повели к водокачке.

Мимо Гаврюхи прошла толпа изможденных женщин. В изодранной одежде, со следами побоев на лице, они еле передвигались. Гаврюха почувствовал, что они голодны и ослабли до последней степени. Он видел, как женщин пересчитали и впихнули в водокачку. Заскрипел засов массивной двери, и часовой столбом врос в землю у входа.

Спица несколько раз обошел водокачку, постепенно суживая круги, и заметил канавку. Она подходила к самому фундаменту, в котором виднелась круглая дырка. Когда-то здесь хотели проложить новую трубу: вырыли траншею, пробили фундамент. Но с приходом колчаковцев все работы прекратились.

Гаврюха ползком добрался до отверстия. Оно было чуть меньше его головы. Приложил он ухо, прислушался. Тихие возгласы, плач, причитания доносились из водокачки.

— Уж хоть бы смерть пришла, что ли! — с отчаянием произнес женский голос.

Этот возглас встретили неодобрительным гомоном.

— Зови не смерть, а победу над извергами! — крикнула другая женщина. — Мы сможем голодать еще хоть месяц, лишь бы наши пришли сюда и освободили нас!

Гаврюха сунул свое лицо в отверстие и, накрывшись фуфайкой, чтобы не было слышно снаружи, громко сказал в темноту:

— Подождите!

В водокачке стихло. А Спица пополз назад. Он не знал, почему произнес обнадеживающее слово. Оно сорвалось с языка и теперь заставляло действовать. Всю дорогу до подвала обдумывал Гаврюха, как бы пожалостливее рассказать Трясогузке про женщин. Но Спица недооценил своего командира. Уговаривать его не пришлось. Он сразу отказался от заманчивого плана Димки Жилы и согласился этой же ночью провести операцию у водокачки.

Спор возник только по одному вопросу: оставлять ли флажки на месте действия и сколько штук. Шурка Школяр авторитетно заявил, что раз в армии стало четверо, — значит, и флажков нужно четыре.

— А если сто будет? — спросил Гаврюха. — Да и к чему тут они, флажки-то? Сегодня растыкаем их, а завтра к водокачке не подойдешь! Насторожатся часовые… А ведь кормить-то надо каждый день!

Деловое возражение Спицы заставило ребят задуматься. И решили они ограничиться одним флажком, причем не оставлять его снаружи, а засунуть в дырку вместе с консервами, чтобы одни женщины узнали, кто им помогает.

Шурка принялся расписывать флаг, а Трясогузка отсчитал десяток банок с молоком, столько же с мясом и роздал их ребятам.

Глухой ночью женщины проснулись от какого-то шума — это падали из дырки и катились по цементному полу жестяные банки. А армия Трясогузки уже двигалась назад, к подвалу.

Погода была скверная. Дул косой ноябрьский ветер, швырял сверху холодные мелкие капли дождя, выл и свистел в подворотнях, стучал закрытыми ставнями. Ребята шли молча. Может быть, от погоды, а может быть оттого, что история с женщинами напомнила им о погибших родителях, у всех четырех сжались сердечки и большая, непомерно большая тоска охватила их.

— А у нас, когда папка приходил с получкой… — жалким голосом сказал Димка Жила, но Трясогузка не дал ему закончить.

— Т-с-с-с!

Впереди ребят по темной улице скользнула какая-то фигура. Она на минуту пропала на фоне дома, потом вновь мелькнула уже дальше. А на доме осталось белое пятнышко…

Мальчишки подождали, но больше никто не появлялся. Тогда они подошли к дому. К стене был приклеен лист бумаги.

Шурка приподнялся на цыпочки и осторожно, снял мокрую бумагу.

— Там прочтем! — шепнул он.

После холодной улицы подвал показался родным домом. Трясогузка зажег огрызок свечки. Шурка вытащил из кармана слипшийся в комок лист, расправил его на ящике рядом со свечкой.

Ребята выжидательно смотрели ему в рот.

— Ну? — спросил Трясогузка.

— Сейчас, дай разобраться! — недовольно ответил Шурка. — Думаешь, так легко?

Прошло еще минуты две. Наконец Шурка оторвался от бумаги, подумал, широко улыбнулся и вдруг запрыгал по подвалу на одной ноге.

— Наши идут! Ту-ру-ту-ту! Наши идут! Ту-ру-ту-ту! — нараспев кричал он. — Слушайте! — Шурка подскочил к листу и начал читать: «Товарищи! Приближается вторая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Этот праздник наша страна встречает в условиях активизации внешней и внутренней контрреволюции. Враги трудового народа выползли из щелей и захватили многие губернии и города. Наш город временно оказался в руках колчаковцев, которых поддерживают иностранные капиталисты, объявившие крестовый поход против Советской России. Но близится день расплаты! Красная армия успешно наступает на восток. Через несколько дней мы услышим канонаду. Она возвестит нам, что час освобождения близок! И пусть каждый 7 ноября — в годовщину Великого Октября выше подымет голову и почувствует, что презренным бандам Колчака недолго осталось хозяйничать в городе! Да здравствует Красная армия! Да здравствуют большевики! Да здравствует Ленин!»

В «армии» Трясогузки началась подготовка к празднику. До 7 ноября оставалось три дня. За это время ребята решили сделать несколько десятков флажков. Они задумали развесить их накануне праздника по всему городу.

Трудно без ножниц выкроить флажки и расписать их обломком карандаша. В подвале открылось целое кустарное предприятие. Одни с помощью единственного перочинного ножа, затупленного о консервные банки, резали батист на куски. Шурка писал на них: «Красное», «Да здравствует Ленин!» и «Армия Трясогузки». Другие прикрепляли готовые флажки к палкам. А по ночам мальчишки распихивали по карманам консервные банки и подкрадывались к водокачке.

Часовые, чтоб не мокнуть на дожде, устроили у входа навес и редко выходили из-под него. Без окон, с толстыми кирпичными стенами водокачка служила надежной тюрьмой. Часовые лишь иногда заглядывали на противоположную сторону. И ребят никто ни разу не заметил.

Метров за пятьдесят от водокачки они обычно останавливались, Гаврюха забирал банки и один отправлялся в дальнейший путь. Он полз, как уж, бесшумно и быстро, ловко опускал в отверстие продукты; прислушивался несколько мгновений к оживлению, которое поднималось за стеной среди женщин, и возвращался назад. На этот раз произошла заминка. Рука Гаврюхи не нащупала в темноте привычной дырки. Пальцы уткнулись во что-то мягкое. Это его смутило. Но он все же вытащил затычку и торопливо просунул в отверстие все банки.

К ребятам Гаврюха приполз с женской кофточкой в руках. Мальчишки долго гадали, что мог означать этот подарок, и так и не поняли ничего, пока не вернулись в подвал и не обнаружили в кармане кофточки записку.

«Дорогой Трясогузка! — писали женщины. — Мы — матери, жены и сестры твоих товарищей, защищающих родную Советскую власть, благодарим тебя и твою армию. Не знаем, что было бы с нами, если бы не твоя помощь. Всю жизнь будем помнить твое имя. Хотим увидеть тебя и надеемся, что скоро сбудутся наши мечты».

Вместо подписи стояло: «87 пленниц кровавого Колчака».

Трясогузка подозрительно высморкался, нагнулся, стал поправлять обмотки, но слезы предательски закапали из глаз. Тогда он двинул локтем и опрокинул свечу, чтобы скрыть свою слабость.

Шестого ноября ребята весь день бродили по городу. Они выискивали места, где лучше укрепить флаги. Во втором часу ночи «армия» покинула подвал и вышла в темень замерзшего города выполнять задание.

Действовали поодиночке. Трясогузка, распухший от флажков, запиханных под френч, направился по своему маршруту. Сначала он пролез сквозь разломанный забор на двор давно пустовавшей фабрики, забрался на крышу кочегарки, а оттуда — к высокой трубе. Железная скоба обожгла руку холодным ржавым прикосновением. Эти скобы вели к самому верху трубы, туда, где днем виднелся прутик громоотвода. А сейчас закоптелый конец трубы терялся во мгле. И Трясогузке показалось, что он никогда не сможет добраться до верха. Ему стало зябко, но он вступил на первую скобу и полез к небу.

Отсчитав пятьдесят ступенек, он остановился, хотел передохнуть, ослабить на минуту занемевшие руки, но ветер так яростно толкал его в бок, что об отдыхе нечего было и думать.

Трясогузка отвернулся от ветра, вздохнул поглубже, как перед прыжком в воду, и опять пополз вверх. Скоро он перестал что-либо видеть. Кочегарка и фабричный двор остались внизу в ревущей темноте, а верх трубы исчезал в такой же кромешной темноте над головой. И показалось мальчонке, что несет его ветер между землей и небом. И жутко ему стало и приятно. И захотелось почему-то закричать не то от страха, не то от восторга.

Больше он не считал скоб, а когда рука опустилась на верхний обрез трубы, он даже почувствовал огорчение, потому что сразу же кончилось это удивительное парение во тьме. Все встало на свои места.

Трясогузка нащупал громоотвод, вытащил, из-под френча флажок и начал прикреплять его куском веревки. Вдруг что-то заставило паренька вздрогнуть. Он еще не понял, какая грозит ему опасность, но все его тело сжалось в комок. Он притаился, посмотрел вниз и чуть не выпустил из рук железную скобу. По трубе поднималось что-то бесформенное, страшное. Оно было уже метрах в двух, когда Трясогузка рассмотрел голову и плечи человека.

Замеревшее от страха сердце вновь забилось у мальчонки. Он не знал, что это за человек. Но все-таки человек, а не чудовище, каким показалось сначала движущееся пятно.

Может быть, мальчонка неосторожно переступил ногой или еще как-нибудь выдал свое присутствие, только человек вдруг вскинул голову, увидел ноги Трясогузки, пригнулся, держась за скобу левой рукой, а правую поднял кверху. И оба застыли в неудобных, напряженных позах. Трясогузка тупо смотрел на вороненый револьвер и не двигался. Это и спасло его. Палец, нажимавший на спусковой крючок, распрямился. Дуло револьвера отклонилось в сторону. Человек увидел, что перед ним мальчишка.

— Черти тебя здесь носят! — выругался он. — Чуть грех на душу из-за тебя не взял. Кто такой? Что тут делаешь?

— Я тут ночую! — сказал Трясогузка.

Ответ был настолько нелепый, что человек не выдержал и расхохотался, приговаривая:

— Ой, уморишь! Врун ты окаянный! Замолчи, а то я упаду!

Он раскачивался от смеха из стороны в сторону. Так смеяться мог только хороший, добрый человек. Трясогузка сразу почувствовал к нему симпатию.

— Держись! А то и в самом деле упадешь! — сказал он.

Человек перестал раскачиваться, быстро поднялся по скобам к Трясогузке, приблизил свое лицо к бледному лицу мальчонки, пытливо вгляделся в него.

— А по-честному — что тут делал?

Трясогузка глазами указал на флажок, трепыхавшийся у громоотвода. Человек посмотрел на флажок, потом перевел взгляд на мальчонку.

— Ну, здравствуй, товарищ Трясогузка! — произнес он. — Объясняться будем на земле, а теперь действуй — снимай свой белый флаг!

— Не буду! — твердо ответил Трясогузка. — Он не белый. На нем написано: «Красный»! И Ленин есть! Если грамотный, — разберешь!

— Чудак человек! А ты спустись вниз и снизу попробуй прочитать, что на твоем флаге написано. Сможешь?

— А чего мне читать? Я и так знаю!

— А другие не знают! Посмотрят — белый флаг, не наш, не советский! Понял?

Трясогузка колебался.

— Давай, давай! Время дорого. Мы другой повесим! Получше!

Человек сунул за спину руку и вытащил из-за ремня короткую палку с широкой полосой красной материи, обмотанной вокруг древка. Трясогузка больше не возражал.

Когда они спустились на крышу кочегарки, человек нашел люк и вместе с мальчонкой оказался у котлов. Присели на железной скамейке.

— Меня зовут Кондратом, — сказал человек. — А тебя прошу отвечать быстро и без всяких выкрутасов… Где твоя армия?

— Флаги развешивает.

— Белые?

— Написано на них — «красные»!

— Так, так!.. Раз есть армия, — значит, имеется и штаб. Где он?

— В сгоревшем доме на окраине, где чехи жили… в подвале.

Кондрат чиркнул спичкой, посмотрел на часы.

— Приказ тебе, товарищ Трясогузка! Через два часа собери в штабе всю армию. Флагов больше не вывешивайте — ждите меня. Приготовьте ведро или кастрюлю для краски. Ясно?

Так армия Трясогузки влилась в подпольную организацию города. Той же ночью ребята, выкрасив флажки краской, которую принес Крутов, закончили свою операцию: заменили белые флажки на красные.

Утром город проснулся украшенный в алые цвета. Флажков было не так уж много; пять больших и десятка два маленьких. Но и они придавали улицам радостный, праздничный вид. Лица у людей светлели, и каждый вспоминал, что наступила вторая годовщина Великого Октября.

К полдню колчаковцы сбросили последний флаг — с фабричной трубы. Но праздничное настроение не покинуло город. Люди почувствовали, что Советская власть живет и крепнет, что скоро ни одна вражеская рука не посмеет потянуться к красному флагу.

«Армию» Трясогузки отправили к партизанам. Крутов побоялся, что мальчишки в самый последний момент попадутся в руки колчаковцам. В партизанском отряде они прожили неделю. В глухой лес доносилась канонада. Партизаны уходили куда-то по ночам, но ребят с собой не брали.

А однажды их переодели, посадили в дрезину и помчали к освобожденному от белых городу.

На вокзале собралась толпа встречающих. Вдоль перрона висел огромный плакат. Шурка прочитал его, обомлел и подтолкнул своих товарищей.

— Видали, что написано? — захлебываясь от волнения, спросил он. — «Привет армии Трясогузки!» Это нам… привет!

Когда дрезина остановилась, грянул оркестр. Мальчишек подхватили на руки и стали передавать по воздуху к середине перрона. И вот они, оглушенные и растерянные, оказались в теплых, ласковых женских объятьях. Оркестр умолк.

— Товарищи бойцы армии Трясогузки! — крикнул на весь вокзал Крутов. — Мы радуемся, что вы обрели новую семью. Кончились ваши бездомные скитания! У вас теперь снова есть отец и мать! Растите такими же смелыми и добрыми, какими вы были в труднейший для вас и для нашей Родины год!

Ребята слушали и не понимали. Они не знали, что еще вчера решилась их судьба.

Женщины, которых армия Трясогузки снабжала пищей, задумали усыновить беспризорников. Но Крутов опасался, что ребята не захотят разлучаться. Тогда нашлась женщина, которая попросила отдать ей всех четверых мальчишек.

Сейчас она стояла впереди восьмидесяти семи бывших пленниц и по очереди целовала ребят…