Утро уже окончательно отлипло от рассвета, и в комнате стало достаточно светло, чтобы не натыкаться на собственные вещи. Я подобрал с пола ремень, накинул куртку и в последний раз оглядел свою берлогу. Себастьян на одеяле даже не шелохнулся — только хвост лениво качнулся, как маятник, мол, иди-иди, я тут пока без тебя поцарствую.

— Господин Морн, мы готовы, — сказала из коридора Карина.

— Иду.

Мы спустились по узкой лестнице на первый этаж, и тут меня в очередной раз накрыло мыслью, которая последние пару недель стучалась с настойчивостью голодной собаки. Пора уже наконец купить нормальных лошадей. Сечь — это тебе не уездный городок, где из конца в конец можно дойти за десять минут.

Нижний город разлапистый, рваный, с десятком кривых улиц, и до тех же «Источников» от нашего двора ноги топтать минут двадцать. А с моим текущим графиком, когда за день приходится мотаться по пять-шесть точек, эти двадцать минут складывались в часы. И это я ещё не считал поездки в баронства и предстоящий выезд во Вьюжный, где без своих коней вообще никуда.

Ну да ладно, дойдёт очередь и до конюшни.

В большой комнате внизу, которая у нас совмещала функции прихожей, столовой и места общего сбора, обнаружилась знакомая троица. Сизый, разумеется, оккупировал свой любимый угол у окна — широкий подоконник, на котором он восседал, подобрав под себя птичьи ноги, и сверху обозревал помещение с видом командующего парадом. Игнат стоял у стола с привычной кожаной папкой подмышкой. А у самого окна, поджав ногу под себя на лавке, сидела Лисичка.

Вот это уже сюрприз. Лисичка ушла с рассветом по своим делам — она всегда так делает, потому что лучшие слухи в Сечи ловятся утром, пока торговцы раскладывают товар и языками работают активнее, чем руками. Поэтому я и отправил за ней Игната. А она, поди ж ты, уже вернулась — и по прищуру у неё было видно, что не с пустыми руками.

— Доброе утро, — кивнул я ей. — Ты сегодня быстро.

— Доброе, господин Морн. По городу с утра такие слухи пошли, что я подумала — лучше вас предупредить. А то ввяжетесь опять в какой-нибудь блудняк, а точной информации ноль. Мне, знаете ли, мёртвый хозяин ни к чему — кто мне тогда жалованье платить будет?

Я усмехнулся про себя, так как именно за это я её и держал. Любой другой на её месте сейчас изобразил бы тревогу за моё драгоценное здоровье, наговорил бы три абзаца уважительной чепухи, и я бы из всей этой словесной ваты вылавливал зёрнышко по полчаса. А Лисичка с порога выкатила, что именно её на самом деле волнует.

— И о чём же говорят на улицах?

Лисичка чуть устроилась на лавке поудобнее, поправила рукав, и только после этого начала рассказывать.

— Да знакомые ходоки рассказали, что Кривой и Щербатый положили глаз на владения мадам Роза, но раз эта дама уже здесь, — она кивнула в сторону Карины, — то вы уже и сами обо всём прекрасно знаете.

— В общих чертах, — подтвердил я. — Но это ведь не всё?

— Не всё… — протянула Лисичка. — Один торговец с дальнего конца ряда рассказал, что Кривой в последние несколько дней повадился ездить на старые склады, что в западной части города. И туда же, насколько я поняла, приезжает и Щербатый. Так что думаю, что эта неразлучная парочка что-то мутит. Причём, совместно.

Быстро соображает девочка. Молодец.

— Спасибо. Что-то ещё?

— Ещё одно. И вот это уже не про Кривого с Щербатым. Вчера ближе к вечеру в «Источниках» был помощник Гнедича. Заказал девочку — Юлю, рыженькую, она в заведении всего полтора месяца работает. Полежали, поговорили, и под конец он ей знаете что выложил? Что пусть, мол, не привыкает к новому месту слишком сильно, потому что совсем скоро у заведения сменится хозяин, и тогда он её к себе заберёт.

Я медленно выдохнул. Ну вот и третий гость на этом празднике жизни. Как, в общем-то, и ожидалось.

А вот Карине услышанное совершенно не понравилось. И дело не в амбициях коменданта, и даже не в непрофессионализме её девочек. Сейчас Карину куда больше волновал тот факт, что этой информацией Юля поделилась с Лисичкой, а не с ней.

А значит, ей самой пока что совершенно не доверяют. Или не чувствуют за ней силы, что в целом одно и то же.

— Карина, — я решил сразу перехватить инициативу. — Если ты задумала наказать девочку за болтливость, то о нашем с тобой сотрудничестве можешь забыть. Мне не хочется рушить собственную информационную сеть из-за твоей уязвлённой гордости.

Карина чуть удивлённо посмотрела на меня.

— Да я и не собиралась…

— Ещё как собиралась — по глазам вижу.

Карина выдохнула через нос.

— Поняла, господин Морн.

— И ещё. То, что Юля не пошла к тебе, это пока нормально, удивляться тут нечему. Доверие девочек ещё придётся заслуживать, само оно вместе с должностью не выдаётся, такие вещи быстро не делаются. Так что не торопись, не наседай, не дави, и докажи им потихоньку, что ты достойная замена мадам Розе. Только вместо страха, на котором работала твоя бывшая хозяйка, попробуй сработать на доверии. Поверь мне, сама увидишь, насколько они будут тебе за это благодарны.

— Поняла.

Я повернулся к Лисичке.

— А ты в следующий раз думай, что и при ком говоришь. Такие вещи вообще лучше докладывать, когда мы наедине.

Лисичка невозмутимо пожала плечами, как пожимают плечами кошки, когда им объясняют, что на стол лазать нельзя.

— А что такого? Я же вижу, как эта дамочка на вас смотрит. Она же в вас влюблена по самые уши. А такие, я вам точно говорю, обычно не предают. Проверено.

Карина залилась краской до самых ушей. Я медленно повернул голову к Лисичке и так же медленно покачал ею из стороны в сторону.

Вот же зараза рыжая. Язык как у торговца перед закрытием рынка, когда уже всё равно, кто и что услышит. Хотя нет, тут я очень несправедлив к торговцам — у тех хоть какой-то фильтр между головой и языком обычно стоит. У Лисички его, по всей видимости, изъяли ещё на стадии сборки.

— Ну лааадно-лааадно, — протянула рыжая и улыбнулась всем своим прищуром. — Может, и перепутала. Бывает.

— Бывает, — согласился я ровно.

Лисичка чуть подвинулась на лавке, поёрзала, как будто примеряясь, и заговорила.

— Господин Морн… тут, значит, такое дело. Есть пара толковых ребят на примете. Из моих… бывших коллег по рынку. Двое мальчишек, одна девчонка. Все трое ловкие, дерзкие, и информацию добывают как настоящие профи. Я вот думаю, может, возьмём их, как вы там говорите, — она поморщилась, ловя слово, — «в штат»?

— Зачем тебе они?

— Ну чтобы не носиться самой по всему городу. Я ведь не успеваю всё делать сама. Ещё тренировки, учиться вы зачем-то заставляете… когда мне успевать-то? А с этой троицей дела пойдут в разы быстрее. И это только для начала, у меня есть ещё ребята на примете, но их сначала надо самих как следует прощупать.

— Логично. Сколько нужно?

Лисичка чуть замешкалась. Глаза стрельнули в сторону, потом обратно, и она заговорила чуть тише, с этакой деликатной заминкой, как будто ей и правда было неловко произносить вслух такие неприличные цифры.

Только глаза, заразу, выдавали с потрохами. Не было там ни капли смущения — был профессиональный замер «как зайдёт». Хорошо играет, надо отдать должное.

— По десять золотых в месяц на нос.

И замерла.

Сидит вся такая собранная, лицо ровное, плечи расправлены, а в глазах одновременно две вещи: отрепетированное «я готова услышать любой ответ» и совершенно неотрепетированное «господи, только бы не перегнула». Цифру она явно крутила в голове не один день. Я почти видел, как она сбивала её то пониже, то обратно повыше, торгуясь сама с собой, и в итоге выкатила то, что у неё в голове проходило по статье «нагло, но попробовать стоит».

Я же мысленно расхохотался.

Тридцать золотых в месяц на троих. По меркам Сечи это, вообще-то, деньги. Слабый ходок столько и получает — тот, что таскается на границу Мёртвых земель за травками да мелкой требухой, и каждый раз не знает, вернётся ли домой к своим родным. А если взять какого-нибудь помощника торговца, или девушку легкого поведения, то они точно никогда подобных денег не видят.

Только вот моя рыжая, походу, не до конца понимала, какой товар продаёт.

Информация — это ведь не обычный товар, нет. Это когда ты заранее знаешь, у кого какие проблемы и намерения. И стоит такой товар намного дороже, чем беготня за травками в первом или втором порогах. Просто Лисичка всю жизнь мерила цены шкалой улично жизни, вот и выкатила мне это «много», ориентируясь на то, сколько у них там получали взрослые мужики за тяжёлый трудовой день.

А по факту выходило, что за тридцать золотых в месяц девочка мне готовила полноценную заготовку под будущую разведсеть. Такую, которую через пару месяцев можно будет довести до состояния, когда в городе без её ведома и собака не тявкнет.

Красота!

Я выдержал короткую паузу, чтобы дать ей немного понервничать. В следующий раз будет думать, прежде чем мне неловкость отыгрывать.

— Лисичка…

— Да? — она напряглась.

— Беру всех троих. Плачу по двадцать золотом на нос.

Лисичка несколько моргнула, ошалело на меня уставившись.

— По… по двадцать?

— По двадцать. За хорошую работу будут премии сверху, за плохую, соответственно, минус из жалованья, тут всё как у людей. В остальном условия простые: сильно не зарываться, моим именем при решении своих грязных дел не пользоваться. Все спорные вопросы решаются через тебя. И если кто-то из этой троицы уже что-то задолжал Кривому, Щербатому или ещё какой-нибудь местной достопримечательности, пусть сегодня же сядет и всё спокойно расскажет. С долгами я разберусь, но если кто-то соврёт сейчас — в будущем помогать не стану.

Лисичка уверенно кивала, попутно обдумывая, как будет растолковывать условия работы своим людям.

— Поняла, господин Морн.

— И ещё одно. Пожалуй, самое главное.

Она подняла на меня глаза. Брови поползли вверх настороженно, как будто она готовилась к тому, что сейчас выяснится подвох ради которого вся эта щедрость и затевалась.

— Они так же должны пойти на учёбу.

Лисичка чуть нахмурилась.

— В смысле… учиться? И им тоже⁈

— А ты как думала? В те же часы, по той же программе, никаких поблажек. Я зачем вам учителей вообще нанимаю? Ну и на тренировки, разумеется, они тоже приглашены в добровольно-принудительном порядке. И если кому-то из них такой расклад не по душе, — то его никто не держит и он может возвращаться на улицу, чтобы таскать монеты у подвыпивших ходоков и рано или поздно лишиться руки.

Лисичка медленно выдохнула. По её прищуру было видно, что вот этого пункта она в своих внутренних расчётах как-то не учла.

— Господин Морн, — сказала она осторожно. — А им это вообще зачем? Они же воры. Простые рыночные карманники. Зачем им грамота?

— А затем, Лисичка, что мои планы простираются далеко за пределы Сечи. И моя будущая свита должна соответствовать статусу графа Морна. Так что мне как-то не улыбается через пять лет краснеть за то, что мои ближние люди не смогут прочитать обычную расписку и будут обращаться за этим к помощникам.

Лисичка как-то даже подсобралась от ощущения собственной важности.

— Поняла, господин Морн.

— Тогда дуй передавать им мои условия. А вечерам расскажешь, что они там наотвечали.

— Сделаю.

Она соскользнула с лавки, коротко поклонилась и быстро вышла.

По дороге я мельком прошёлся Оценкой по её эмоциям и сразу увидел, что Лисичка уже всей головой в деле. Наверняка прикидывает, к кому и как подходить. Кто согласится сразу, на кого придётся надавить, а с кем, может, и расстаться, если упрётся рогом. Ну и ладно, это уже её работа. Я выдал задачу, выделил деньги, пусть теперь крутится.

Игнат проводил её спину долгим взглядом, потом аккуратно положил папку на стол и повернулся ко мне. Лицо у него было то самое, которое я за последние недели выучил наизусть: сосредоточенное, безупречно вежливое и при этом до краёв наполненное немой формулой «господин Морн, я с вами категорически не согласен, но мы же оба воспитанные люди, поэтому… обсудим».

— Можно? — уточнил он.

— Ну давай…

— Господин Морн. Она сама попросила десять золотых на человека. Сама. Десять, точка. Это её предел, она его сама обозначила. А вы накинули вдвое больше, да ещё и премии пообещали.

— Накинул, — с улыбкой кивнул я.

— Господин Морн, мы с вами буквально вчера обсуждали бюджет на следующий квартал. Там каждая монета посчитана. И на жалованье новым людям у нас зарезервировано… ну вы помните цифру.

— Помню.

— Тогда зачем переплачивать?

Что-то радуют меня ребята сегодня хорошими вопросами. И ведь вижу, что далеко не в природной жадности дело. Просто Игнат искренне хочет понять что и зачем я делаю.

Ну что ж, просветим его немного. Я облокотился на стол и посмотрел на Игната в упор.

— Игнат, вот ответь мне на вопрос. Если я плачу человеку ровно столько, сколько он сам просит, что я ему этим, в сущности, говорю?

Игнат задумался.

— Что вы согласны на его цену.

— Точнее. Что я согласен ровно на ту цену, по которой он сам себя оценивает, ни больше, ни меньше. То есть я фактически расписываюсь под его собственной оценкой самого себя. Хорошо. Дальше что? Дальше приходит к нему другой человек и предлагает пятнадцать золотых за ту же работу. И что эти ребята подумают?

— Что… их просто пытаются купить?

— Правильно. Но ещё они подумают, что я им сильно недоплачиваю. И если даже отгонят эту мысль, то червячок сомнения нет-нет, да появится.

Игнат медленно кивнул.

— А вот если я плачу вдвое больше, чем он просит, — продолжил я, — он начинает понимать одну простую вещь. Что я вижу в нём больше, чем он сам в себе видит, и что я готов вкладываться в его рост, авансом. И если завтра к ним придёт человек и предложит, к примеру, двадцать пять, то они уже десять раз подумают. Ведь я поверил в них раньше, чем они даже сами это сделали. А значит, предавать такого человека попросту глупо. Да ещё и ради денег…

— То есть вы… покупаете их лояльность?

— Не совсем. Я показываю им, что есть кое-что важнее денег. И что у оплаты их работы, по сути, нет определенных рамок. Главное работайте на совесть и я им дам больше, чем они даже могут мечтать.

В это время в голове у Игната отчаянно щёлкал внутренний калькулятор. А может, и не калькулятор, а просто ему по-человечески не понравилась моя фраза, что у оплаты работы этой троицы, по сути, нет жёсткого потолка. Подозреваю, что такая плавающая верхняя граница вообще плохо укладывалась у парня в голове.

— И ещё одно, — добавил я. — Это всё-таки разведка, а на разведке экономить нельзя ни под каким соусом. Можно сэкономить на еде, на одежде, на лошадях, в крайнем случае на охране, но только не на разведке. Потому что разведчик, у которого появилась причина обижаться на нанимателя, это, дорогой Игнат, уже не разведчик, а гарантированный предатель, который в курсе большинства твоих планов.

— Принято, господин Морн.

— Хорошо. И ещё, Игнат. Я ценю, что ты задал этот вопрос. И ценю, что задал его в лоб, без подбора удобных слов. Так и продолжай. Только запомни одну вещь: если я делаю что-то, что тебе кажется откровенной глупостью, в девяти случаях из десяти я делаю это потому, что просчитываю на несколько ходов вперёд. А в десятом — потому что я просто облажался, и тогда твоя задача мне об этом сразу сказать. Так что не стесняйся.

— Понял.

— Ну тогда поехали.

Игнат подхватил папку, сделал короткий знак Сизому. Тот, который последние пять минут молча наблюдал за разговором с видом мудрого деревенского старосты на собрании по дележу покосов, наконец-то спрыгнул со своего места, отряхнулся с самым важным видом и зашагал к двери.

— А я давно говорил, — сообщил он по дороге, ни к кому конкретно не обращаясь, — что у братана голова работает. Не то что у некоторых…

Мы вышли во двор, и до меня сразу долетели голоса с площадки за углом. Сначала короткий рык Данилы, потом дружное «раз-два» хрипловатых мальчишеских голосов, а следом басовитое «р-р-рр-р», от которого у меня в груди что-то отозвалось мелкой вибрацией. Потапыч по-прежнему был не в духе.

А потом мы завернули за угол и увидели ребят.

Данила в простой серой рубахе с закатанными рукавами стоял посреди утоптанного круга, заложив руки за спину, и неторопливо обходил строй из пяти сонных учеников. Двое из этих пятерых были новенькие, я их в лицо ещё не запомнил. Парни стояли в одних штанах, босиком, с голым торсом, и по их лицам было видно, что на дворе зябко, что спать хочется до одури, и что Данила, в общем-то, капитальная сволочь, которая третирует своих учеников.

Парень в свои семнадцать командовал ими так, как будто ему было лет тридцать пять и за плечами у него лежало десять лет казармы. Шаг ровный, голос низкий, не орал, просто говорил, а ученики его слышали с любого угла площадки.

Чёрт, как же мне нравится, когда мои методы работают.

В стороне, у длинного бревна, сидела Маша. В руках у неё был кусок сала размером с приличный кирпич, а перед ней, перевалившись пузом на бревно, лежал Потапыч и с интересом смотрел на это сало одним глазом. Второй глаз у него был прикрыт. Медведь, видимо, ещё не до конца проснулся и из вежливости делал вид, что слушает Машу, но сам уже мысленно жрал то самое сало.

Маша, увидев нашу процессию, приветливо помахала рукой. Хотя я сразу заметил, что в эмоциях девушки творится настоящий хаос. В принципе, ничего страшного, просто вместо привычного страха и застенчивости, там было волнение и раздражение.

Потапыч приоткрыл второй глаз, оценил меня, оценил Карину, на Карине задержался чуть дольше, чем следовало бы приличному медведю, после чего издал тяжёлый недовольный рык. Не злой, а скорее обиженный, как у мужика, которого разбудили рано утром в его единственный выходной.

А потом неторопливо, по-хозяйски, протянул лапу, аккуратно, прямо двумя когтями, как пинцетом, выдернул сало из Машиных рук, развернулся всей своей пушистой тушей и потопал в сторону сарая, всем видом показывая, что лимит общения с двуногими на сегодня исчерпан.

Маша надулась. Не разозлилась, а именно надулась, как ребёнок, у которого старший брат отобрал любимую игрушку. Затем поднялась с бревна, отряхнула штаны, посмотрела вслед удаляющейся туше, перевела взгляд на меня и, тяжело вздохнув, произнесла:

— Не переживайте, господин Морн, я с ним разберусь.

И пошла за медведем в сарай — не торопясь, с той самой деловой неотвратимостью, с какой жена идёт за мужем, забывшим, что он сегодня обещал не пить.

Тем временем Данила перестал терзать учеников и обернулся в нашу сторону.

— Артём! Эти новички, они просто…

— Просто что? — поднял я бровь.

— Да невозможно же! Тупые, как вяленые селёдки! Я им говорю сделать десять отжиманий, и что вы думаете? Один делает семь, второй семнадцать, а третий вообще жмёт, пока силы не кончатся. Похоже, ваши слухи про вступительные проверки нагнали на них такого страху, что они теперь и считать разучились.

Я на секунду завис, пытаясь сообразить, почему вяленая селёдка должна быть тупой и кто, в принципе, когда-нибудь видел умную селёдку. Так и не сообразил.

Бррр… Данила со своей фирменной образностью иногда вводит меня в полный ступор.

— Ну вот для того я тебя сюда и поставил, чтобы ты их вёл, командовал и не давал расслабиться ни на секунду, особенно сейчас, пока они ещё свежие. — Я обвёл взглядом площадку. — А остальные где?

— Так они кросс выбрали. Десять километров по городу.

— Отлично. Тогда не отвлекайся, я тут так, мимоходом.

Он кивнул и уже разворачивался обратно к строю, как вдруг всё пошло не по плану.

Один из учеников в строю — здоровый парень, на голову выше остальных — сделал шаг вперёд из шеренги и тут же, не задумываясь, опустился на одно колено и склонил голову.

Бык, твою мать. Вот ты сейчас вообще не вовремя.

Площадка замерла. Данила медленно повернул голову в сторону Быка, потом — в мою. И в этом повороте было столько усталости, что слова уже не требовались.

Я подошёл к Быку. Парень стоял на колене, голову не поднимал. Плечи у него были напряжены, как перед прыжком, и дышал он чуть глубже обычного.

«Текущее эмоциональное состояние: преданность (47%), восхищение (31%), волнение (14%), страх не оправдать (8%). Скрытая мотивация: получить личное признание от наставника, на которого он перенёс весь свой подростковый поиск ориентира».

Сорок семь процентов преданности у семнадцатилетнего пацана. Это, если переводить на нормальный человеческий язык, уже не подросток с восхищением в глазах, это маленький фанатичный пожар, с которым мне придётся что-то делать.

И вот этот пожар стоит сейчас передо мной на одном колене, на глазах у всех. У Данилы, у Маши, у ребят из строя, у Сизого, у Карины. И в его подростковой картине мира то, что он сейчас делает, это самый правильный поступок за всю его недолгую жизнь.

Так, надо думать быстро. Если я его сейчас унижу, сломаю парня пополам. Если оставлю всё как есть, превращу площадку в храм, а себя в идола, чего мне, прямо скажем, категорически не надо. А если просто пройду мимо и сделаю вид, что не заметил, парень потом будет грызть себя неделями, выискивая, что он сделал не так.

Значит, нужен другой путь.

— Бык. Встань.

Парень поднял голову. Глаза горели.

— Встань, — повторил я уже спокойнее. — Если ты хочешь мне служить, нам с тобой нужно говорить вровень. Глаза в глаза.

Он медленно поднялся, всё ещё не сводя с меня глаз.

— Простите, господин Морн. Я просто…

— Я понял, что ты «просто», — я положил ему ладонь на плечо и заговорил чуть тише, чтобы остальные не слышали нашего разговора. — Мне рассказывали о твоих разговорах и как ты ко мне относишься.

Видимо парень прочитал в моих глазах осуждение, поэтому тут же ушёл в защиту.

— Господин Морн, я не…

— Не перебивай, — спокойно ответил я. — Я не говорил, что это плохо. Даже наоборот, мне нравится, когда у моих людей есть цель и пример перед глазами. Это сделает из тебя хорошего бойца.

Бык вытянулся по струнке и бодро завопил:

— Конечно, госп… — затем он увидел мой взгляд, понял, что снова меня перебил и заткнулся.

— Вот… уже учишься. Молодец. Так вот… как ты знаешь, сейчас такая ситуация, что город, по сути, разделился на две половины. Одни уважают меня, другие, наоборот, ненавидят и мечтают прирезать где-нибудь в подворотне.

Услышав последние слова, кулаки Быка непроизвольно сжались. Нет, серьезно, если его даже моя гипотетическая смерть настолько выводит из себя, то всё это может реально плохо закончиться.

— Так что и тех, и других мне с головой хватает. А вот кого сейчас по-настоящему мало, так это людей, на которых я могу железно положиться. Таких, которым я дам задачу и они её беспрекословно и безукоризненно выполнят. Без напоминаний и без оправданий в случае неудачи.

— Да я…!

— Сейчас ты даже не можешь меня не перебивать, — вздохнул я, чем вызывал ещё один полный разочарования взгляд Быка. — Но в будущем, я думаю, ты научишься контролировать свои эмоции. Ведь так?

Тишина. Я снова вздохнул.

— Вот теперь можешь отвечать.

— Обязательно научусь!

— Хорошо. Поэтому первое. Тренируйся. Жёстко, до измождения, до того момента, когда Данила сам тебе скажет «хватит». Не когда ты сам решишь, что с тебя достаточно, а именно когда Данила скажет. Понял?

— Понял.

— Второе. Через месяц я вернусь из Вьюжного. И к этому моменту у меня для тебя будет одно конкретное задание. Особое и только для тебя. И мне нужно, чтобы к этому моменту ты из себя что-то да представлял.

Я почувствовал, как у него под моей ладонью дёрнулось плечо. Не от страха, а от того, что у парня прямо сейчас всё внутри загорелось ровным фитильком. У него теперь была цель.

«Эмоциональное состояние: преданность (51%), восхищение (28%), решимость (17%), благодарность (4%)».

Похоже сработало.

— Я вас подведу, господин Морн… — сказал он тихо, но уверенно.

— Знаю. А сейчас в строй и больше не нарушай дисциплину. На тренировке ты должен тренироваться. И точка.

Бык развернулся и шагнул обратно в шеренгу. По его спине, по тому, как он встал, по тому, как развернул плечи, было видно, что парень сейчас отработает за двоих. А может, и за троих.

Данила смотрел на меня с лёгкой укоризной, мол, ну и что ты ему пообещал? Я ему ответил почти незаметным движением бровей, мол, потом обсудим, не сейчас. Парень кивнул и снова повернулся к строю.

— Так. Господа инвалиды, ущербные и будущие недомаги. Упор лёжа принять!

Я уже разворачивался, чтобы идти дальше, как взгляд зацепился за Карину.

Она стояла у стены сарая, в косой полосе утреннего солнца, и просто ждала когда мы закончим. Одна рука у неё медленно, задумчиво скользила вдоль края выреза, лёгкими подушечками пальцев, туда и обратно.

Я отчётливо понимал, что она это делала не специально. Пальцы скользили по краю ткани сами по себе, на автомате, как у курильщика, который достал сигарету и о чём-то задумался. Глаза у Карины были спокойные, мысли где-то далеко, скорее всего, она уже мысленно репетировала разговор с Кривым. А тело при этом работало само по себе, по программе, отлаженной годами в её прежней профессии.

Я тут же перевёл взгляд на строй, уже понимая, что именно увижу.

Двое из пяти учеников разворачивались в упор лёжа неестественно медленно, потому что глазами уперлись в Карину и физически не могли оторваться. Третий уже упёр кулаки в землю, но забыл, что дальше надо опускаться, и так и завис на четвереньках, как пёс, который услышал интересный звук. Четвёртый просто стоял и медленно моргал, как сова, которую вынесли на солнце. Один Бык херачил отжимания как заведённый и даже не думал отвлекаться на такие мелочи, как какое-то там декольте.

Данила заметил, что строй залип, обернулся посмотреть, куда они все так дружно уставились, наткнулся взглядом на Карину и… тоже залип. Всего за какую-то долю секунды парень превратился в обычного молодого пацана, который заметил очень аппетитную добычу.

Потом, видимо, в голове у Данилы что-то щёлкнуло. Парень разом забыл, что вокруг ученики, что сбоку стоит наставник, и решил, что вот прямо сейчас — самый подходящий момент показать красивой девушке, какие в этом дворе водятся альфа-самцы.

Он развернул плечи, выпятил грудь, упёр одну руку в бок, а другую как бы невзначай согнул в локте так, чтобы под закатанной рубахой выпукло обозначился бицепс. Бицепс, к слову, у Данилы был хороший, рабочий, на совесть наработанный, и в любой другой ситуации я бы парню только одобрительно кивнул. Но сейчас всё это великолепие пропадало впустую. Карина по-прежнему витала где-то в своих мыслях и Данилу в упор не замечала.

Я мысленно вздохнул.

— Карина…

— Да, господин Морн?

— Не развращай мне молодёжь.

Она моргнула, посмотрела на меня, потом на строй, потом вниз на собственную руку, которая всё ещё медленно скользила по её груди у самого выреза. Сообразила. Отдёрнула руку, как будто обожглась, и торопливо сложила обе ладони перед собой. На щеках у неё проступило что-то вроде смущения, впервые за всё утро. Видимо, дошло, что она это и правда делала, не отдавая себе в этом никакого отчёта.

— Простите, господин Морн. Привычка.

Я кивнул Даниле, мол, прости, парень, забираю у тебя твою главную дисциплинарную катастрофу, и двинулся обратно к углу дома. Карина пошла следом, теперь уже подчёркнуто опустив обе руки. Игнат пристроился справа, Сизый, по-смешному выкидывая шаг и оборачиваясь каждые пару секунд проверить, все ли на месте, замаршировал впереди.

За спиной у нас раздался ровный голос Данилы:

— Я сказал, упор лёжа. Кто не понял с первого раза, повторяю на простом языке. Носом в землю!

И дружный стон четырёх обречённых глоток.

Надо бы выкроить время на Машку. Я только сейчас сообразил, что мы с девочкой последнее время вообще толком не разговаривали, а ведь с Потапычем явно что-то происходит. Пожалуй, займусь этим вопросом вечером.

Так… а в целом, получается, с мелкими делами разобрались. Лисичка поделилась новостями и подтвердила мои мысли насчёт Гнедича. Бык получил свою временную, но всё-таки цель. А Данила в целом на совесть выполняет свою работу.

Поэтому можно было ставить мысленную галочку и переходить к следующему пункту повестки.

К Источникам!