Неделю спустя. Сечь.

Утро было серое и пыльное. На половицах с прошлой недели лежал тонкий слой, у двери валялась тряпка, которую я бросил туда после возвращения из Источников и так и не поднял.

За эту неделю Надя уже дважды порывалась ворваться ко мне с метёлкой и горячим завтраком, но оба раза потерпела неудачу. В первый раз я её мягко отговорил, сказав, что сам справлюсь, а во второй уже твёрдо попросил оставить меня на несколько дней в покое.

Что, в общем-то, тоже не особо сработало, потому что уже на следующее утро у двери комнаты появилась Варя с литровой кружкой какого-то травяного чая и огромным рулетом с клубничным вареньем. Так что не мытьём, так катаньем, а меня всё-таки накормили.

Заботливая у меня всё-таки команда. Они там, похоже, всерьёз решили, что я раскис и впал в что-то типа лёгкой депрессии. Ну а как же, бедный мальчик, всего семнадцать лет, а его уже в оборот взял как Император (через Громобоя), так и неизвестный тип в артефактном плаще. А тут ещё и мать бывшей невесты погибла, из семьи выгнали, брат копит обиду и так далее.

В общем, они искренне беспокоились о том, не сломаюсь ли я часом. Мне, конечно, приятно, но с реальностью это не имело ничего общего.

На самом деле мы с Себастьяном поставили себе на эту неделю одну вполне конкретную задачу — окончательно угомонить и нормально освоить разбушевавшийся внутри меня огонь Морнов. Дело это требовало тишины, медитаций и кропотливой работы с каналами, и в первый день после смерти Розы я как раз начал по этому плану работать. Сел на пол, Себастьян устроился напротив, и мы методично разобрали первый кусок энергоструктуры.

А потом всё пошло по одному всем известному месту.

На следующее же утро меня вызвал к себе Громобой. И не просто вызвал, а ещё и устроил в присутствии Виктории повторный допрос по моему разговору с Розой, на котором я, разумеется, выложил только аккуратно отобранную часть правды, не более того. А под конец разговора, как ни в чём не бывало, напомнил, что через неделю я выезжаю во Вьюжный, и события последних дней этих планов никак не отменяют.

Спасибо, здоровяк, удружил. Эта поездка мне сейчас нужна как зайцу стоп-сигнал. Только вот договорённость уже заключена, и нарушать её мне как-то не с руки. Так что пришлось смириться и с невозмутимым видом покивать головой.

Виктория во время всего разговора сидела чуть в стороне, в кресле, и периодически вставляла свои фирменные едкие комментарии — вроде как уточняющие, по сути же откровенно подкалывающие.

За какие-то неполные сутки эта особа успела достать меня так, как иные не успевали и за полгода. Не знаю уж, чему её там учили в столице, но манерой вести разговор она напоминала налогового инспектора, который пришёл с проверкой и уже заранее знает, что что-нибудь да найдёт, поэтому никуда не торопится и получает от процесса искреннее удовольствие. Только в роли провинившегося бизнесмена, видите ли, оказался я.

Так что вернулся к себе я тогда только к обеду, в настроении, мягко говоря, не особо располагающем к разного рода медитациям.

Но и это, как выяснилось, было только началом.

Тем же вечером ко мне в комнату по очереди потянулись все, у кого было ко мне хоть какое-то дело, а дел, как назло, у всех неожиданно набралось великое множество.

Первым пришёл Марек, с подробным отчётом по лавке и заодно с длинным рассказом о том, как сейчас обстоят дела в баронствах, который требовалось выслушать обязательно и желательно прямо сейчас. Следом за ним подтянулся Игнат с пачкой страховых бумаг, которые срочно нужно было подписать, причём не завтра, не послезавтра, а строго в этот вечер. Замыкала это шествие Лисичка, которая прибежала с целым ворохом разнокалиберных слухов, собранных за день по всем известным ей углам Сечи — от того, как горожане обсуждают неожиданное появление Громобоя, до того, кто и что шепчет по углам про Серый Приказ и смерть мадам Розы.

Каждый, разумеется, искренне верил, что без моего устного одобрения и постановки новой задачи всё завтра же развалится к чертям. И каждый, само собой, был отправлен в пешее эротическое. Отучать ребят беспокоить меня по пустякам надо было ещё месяц назад, а лучше два. Пусть сами берут на себя ответственность. Пусть сами принимают решения. И пусть сами в итоге получают от меня либо награду, либо по шапке.

Делегирование, как говорится, наше всё.

Тем более что каждый из них, разумеется, заявлялся в покои ровно в тот момент, когда я только-только успевал сесть напротив Себастьяна и нащупать в себе нужное состояние.

После того как я выпроводил сопротивляющуюся и никак не желающую затыкаться Лисичку, я окончательно понял простую вещь. Город трясёт. И трясти его будет ещё долго, потому что разом столько всего сошлось в одной точке, что распутывать это придётся не один день и точно не на бегу.

А значит, мне нужно было сесть и спокойно, без чужих вздохов и попыток втянуть меня в очередную имперскую интригу, обо всём подумать по порядку, по каждому узлу отдельно, не сваливая всё в одну кучу. И, что не менее важно, в той же тишине наконец-то нормально разобраться со своим родовым пламенем, чтобы довести его до состояния «ручного и послушного зверька». А то ещё спалю кого-нибудь ненароком, чего совсем уж не хотелось.

И то и другое требовало одного и того же. Тишины и спокойствия. А чтобы и то и другое у меня появилось, нужно было всего ничего — закрыть дверь и какое-то время её не открывать.

Что я в итоге и сделал.

Поэтому сейчас я сидел на полу у низкого стола, спиной к стене, и смотрел на свечу.

Свеча была обычная, восковая, чуть кривоватая в верхней трети. Я взял её вчера с кухни, не помню зачем, потом поставил сюда и забыл. Сейчас она оказалась кстати.

В комнате было тихо. Единственное окно выходило во внутренний двор, и сквозь стекло уже пробивался первый серый свет. Где-то на втором этаже, дальше по коридору, скрипнула половица. Кто-то из ребят встал раньше остальных и пошёл по своим делам. Скорее всего, отлить.

Бык. Его походку сложно было не узнать. Тяжёлая, чуть переваливающаяся, как у уставшего грузчика после долгого дня. Парень был здоровый, и на каждый его шаг половицы старого дома отзывались соответствующе.

Хотя сегодня в этих шагах слышалось ещё кое-что. Что-то такое подпрыгивающее, бодрое, как у мальчишки, который с утра уже бежит туда, куда ему страсть как нравится бежать. И я даже примерно представлял, по какому поводу у парня с утра пораньше такое приподнятое настроение.

Бык меня и до недавнего времени считал чуть ли не полубогом в человеческом обличии, по причинам, которых я, честно говоря, до конца так и не понял. Привязан был ко мне до фанатичности, спорить со мной не пробовал ни разу, и любая моя реплика воспринималась им примерно как глас свыше.

А теперь, когда по всему городу разнеслась история про схватку со зверолюдами и про мой вклад в этот бой, парень и вовсе стал ходить с таким видом, будто это он лично участвовал в том побоище.

В принципе, с этим нужно было что-то делать. Не задавливать, нет. В любом крупном образовании всегда будут фанатики, и пытаться их вывести как класс — занятие пустое и бесполезное.

Проблема крылась не в этом.

Такие ребята слишком легко скатываются с безмерной любви до безграничной ненависти, причём поводом для этого может стать любая мелочь. Сегодня он на тебя молится, а завтра ты что-то сделал не так, и тем же вечером парень уже сидит и точит нож, придумывая, как бы поизящнее уничтожить своего вчерашнего кумира. И самое поганое, что точить он его будет с тем же фанатизмом, с которым ещё накануне готов был за тебя умереть.

Так что Быку нужно было найти направление. Чёткое, конкретное, такое, чтобы вся его энергия и фанатизм работали в нужное русло, а не вскипали по случайному поводу. Парень при всём при том был перспективный, и терять его из-за того, что я вовремя не разобрался с его внутренними тараканами, было бы откровенно глупо.

Но об этом я тоже подумаю позже. Не сейчас.

Я выдохнул. Воздух вышел медленно и ровно, без задержек и без подрагивания. Это уже хорошо. За эту неделю я успел понять про пламя Морнов одну простую вещь. Оно моментально чует сбитое, нервное дыхание, и стоит мне подойти к огню в таком состоянии, как вместо тонкой работы у меня получается выплеск.

После такого выплеска приходится в лучшем случае гасить на себе рукав, а в худшем заводить случайно прорвавшуюся волну обратно в каналы, заодно успевая нехило так обжечься. Так что перед каждым подходом я теперь сначала проверял себя на ровный выдох и только потом тянулся к огню.

Сегодня выдох вышел нормальный. Значит, можно работать.

Я смотрел на фитиль, на чёрненький загнутый кончик, и в голове у меня крутилась простая задача. Зажечь его. Причём не так, как зажёг бы его любой нормальный огневик, прогнав силу через каналы и стандартно слепив на ладони небольшой огонёк. А по-другому. С помощью родового пламени.

В этом и заключалась вся разница. Базовой магией огня я уже неплохо овладел, разобраться в ней было несложно. Привычная цепочка: ядро, канал, ладонь, форма. На выходе — огонь. Слабенький, потому что моё ядро на серьёзную мощность пока не тянуло, но ровно той формы, какую я задумывал, и ровно той силы, какую успел вложить.

Чистая ремесленная работа.

А родовое пламя работало совсем иначе. Оно жило по собственной логике, и любую попытку прогнать его через привычную цепочку воспринимало как насилие над собой. Зато оно отлично понимало меня напрямую, в обход всех каналов и форм. Достаточно было просто внятно захотеть, чтобы фитиль загорелся, и пламя, если я держался уверенно, эту мою хотелку считывало и само исполняло.

Только была одна загвоздка — хотеть нужно было предельно ясно. Чтобы в воздухе ничего не дрогнуло, чтобы не запахло палёным, чтобы вокруг свечи не пыхнуло волной. Только один маленький щелчок жара ровно туда, куда я смотрю.

И вот с этим у меня всю прошлую неделю было откровенно не очень.

Нет, зажечь эту чёртову свечу у меня получилось практически сразу. Только вместе со свечой я обязательно подпаливал ещё что-нибудь по соседству. Бровь, рукав, край стола. Хотел зажечь точку, а получал пусть небольшую, но вспышку вокруг. Примерно как если бы человек попытался аккуратно налить рюмку из ведра и в итоге залил полстола.

С тех пор я тренировался каждое утро, а иногда и вечером, перед сном, ещё раз. Прогресс был, я его отчётливо чувствовал, и сейчас мне просто хотелось проверить, насколько этот прогресс реальный, а насколько я себе его наобещал.

И тут важно сразу оговориться, чтобы потом не возникло путаницы. Дело было не в умении пользоваться родовым пламенем в принципе. С этим у меня как раз было всё в порядке. Запустить огненный шар в противника я уже мог. Поставить перед собой огненный щит, кинуть длинный язык пламени — тоже. Причём довольно сносно.

При этом родовое пламя Морнов играло по совсем другим правилам, чем обычная стихия среднего огневика. По моей грубой прикидке, оно било раза в три, а то и в четыре сильнее, чем такой же по форме огненный шар у обычного мага моего ранга. Просто за счёт того, что родовая стихия в принципе работает плотнее, горячее и держится дольше.

Ну а родовой Дар, те самые огненные крылья, что прорезались у меня в стычке с младшим братцем, играл вообще в другой лиге. Сильнее обычного огня раз в десять, если не больше.

Так что для боя, где сила важнее точности и где никто не считает обугленные брови, моего огня хватало с лихвой.

Проблема была в контроле. В тонкой, ювелирной работе, где нужно не выплеснуть, а отмерить. Не залить, а капнуть. И вот этому моё родовое пламя пока что упорно не желало учиться.

И сегодняшнее утро я как раз и собирался посвятить тому, чтобы оценить, далеко ли я продвинулся.

Я снова медленно выдохнул, поднял правую руку и направил указательный палец на фитиль с расстояния примерно в локоть. На секунду прикрыл глаза и нашёл внутри тот самый магический канал, по которому огонь шёл от ядра к ладони. Канал был горячим, но спокойным, и под моим вниманием даже не дёрнулся.

Хорошо.

Дальше я мысленно собрал на кончике пальца маленькую точку, размером с булавочную головку, и коротко, без замаха, отправил её в сторону фитиля.

Щёлк.

Фитиль занялся ровно и чисто, без дыма и без следов копоти. Воздух вокруг свечи даже не шевельнулся. Я медленно опустил руку и посмотрел на палец. Кожа на подушечке была чуть розовее, чем минуту назад, но там не было ни ожога, ни зуда, ни покраснения.

Получилось!

«Красава, Артёмка!» — мысленно похвалил я сам себя и довольно усмехнулся.

«Господин Морн,» — раздался в голове сонный, но крайне язвительный голос. — «За долгие годы своей жизни я ни разу не видел, чтобы взрослый человек так радовался освоению детских приёмчиков. Вам бы немного скромности, право слово…».

«Да что ты понимаешь, кошатина. У меня прогресс!».

«Я бы попросил побольше уважения, господин Морн. Я всё-таки фамильяр древнего рода, а не подзаборный блохастик».

«Нет проблем… У меня прогресс, господин кошатина».

Себастьян мысленно фыркнул, перевернулся на одеяле другим боком и демонстративно отключился от связи. Видимо, в знак протеста.

Я тихо хмыкнул и вернулся к работе. Раз уж с точкой получилось, можно было пробовать дальше.

Левую ладонь я повернул вверх и медленно вытянул из неё тонкую огненную нить. Не шар, не язык пламени, ничего такого размашистого, а именно нить, толщиной примерно с обычную шерстяную пряжу. Эта нить поднялась над ладонью сантиметров на двадцать и встала вертикально, словно была не сгустком огня, а самой натуральной верёвочкой, которую я только что вытащил из кармана и теперь держу между пальцев.

Полминуты я просто её держал. Смотрел, проверял, чтобы не качалась, не пухла у основания, не плевалась искрами по сторонам. И, что радовало, нить вела себя как примерная ученица. Цвет у неё был ровный, оранжевый, с чуть более светлым язычком на самом кончике, а по центру, если приглядеться, шла еле заметная тёмная жилка, тоньше волоса. Та самая «огненная подпись Морнов».

Так, поехали дальше.

Я аккуратно перевёл нить с ладони на тыльную сторону кисти. Там она расплылась в небольшое тёплое светящееся пятно, и я медленно, без рывков, погнал это пятно по всей кисти, словно натягивал на руку перчатку из тонкого огня. Огонь лёг по коже как влитой. Не обжигал, не дымил, послушно повторял каждую линию на ладони и каждый сгиб пальцев. Сжал кулак — огонь сжался вместе с кожей. Разжал — огонь покорно разошёлся обратно.

Перчатка. Так я её сам про себя обозвал ещё на третий день тренировок, и название прижилось.

И сегодня эта самая перчатка получилась куда ровнее, чем несколько дней назад. Раньше у меня по краю всё время вылезали мелкие протуберанчики, которые я не успевал ловить, и приходилось загонять их обратно вручную, чертыхаясь и теряя половину концентрации. Сейчас никаких протуберанчиков не было и в помине.

Чистый, измеримый, неподдельный прогресс.

«Видал, как умею?» — мысленно бросил я Себастьяну.

В ответ только сонное мурлыканье и нарочито демонстративное молчание. Видимо, господин фамильяр всё ещё страдал от моих оскорблений и принципиально не желал меня хвалить.

Ну и ладно. Сам себя похвалю, не велик труд.

С этой перчаткой я посидел ещё около минуты, прислушиваясь к собственным ощущениям. Жар шёл ровный, без скачков и пиков. Резерв расходовался медленно, я бы даже сказал, экономно. Каналы пропускали огонь без сопротивления, и, главное, без того лёгкого зуда в локте, который досаждал мне всю прошлую неделю и, как я подозревал, означал, что канал работает с перегрузкой.

Сегодня же локоть молчал. Видимо, за неделю тренировок канал слегка раздался и подстроился под нагрузку.

Я медленно сжал ладонь в кулак, и перчатка тут же погасла. Без хлопка, без вспышки, без шипения. Только что была, а в следующую секунду от неё уже не осталось и следа. Только лёгкое покалывание в кончиках пальцев и привычное тепло под рёбрами, в районе ядра, давали понять, что родовое пламя у меня по-прежнему наготове и ждёт следующей команды.

Свеча на столе тем временем продолжала ровно гореть, как ни в чём не бывало.

Я повернул голову к зеркалу на стене.

Небольшое, овальное, в простой деревянной раме — я повесил его сам неделю назад как раз для того, чтобы наблюдать за собой во время тренировок. Из отражения сейчас на меня смотрел семнадцатилетний парень с тёмными кругами под глазами, чуть впалыми щеками и тем спокойным, ровным выражением лица, которое появилось у меня в этом теле где-то на третий месяц. Лицо немолодого человека на молодой коже.

— Ну что, Артёмка, — сказал я отражению вслух, — пришло время по-настоящему серьёзных испытаний?

С этими словами я поднял левую ладонь, и из неё с лёгким гулом полыхнуло пламя. На этот раз без всяких ювелирных тонкостей. Нормальный, плотный язык огня высотой в локоть. Я подержал его пару секунд, проверяя устойчивость, а потом разжал ладонь, и огонь послушно опал.

И в ту же секунду в отражении, прямо у меня за плечом, обозначилась её фигура. Молодая брюнетка с рассыпанными по плечам тёмными волосами и яркими, отчётливыми рыжими узорами, тянущимися от скул к виску. Она смотрела на меня и улыбалась — тепло, по-доброму, как улыбаются давнему знакомому, которого долго не видели.

Любопытно. На чистом инстинкте я мотнул головой, чтобы стряхнуть это наваждение и проверить, исчезнет оно или нет. Только наваждение, вопреки всем моим ожиданиям, никуда деваться не собиралось. Девушка по-прежнему стояла у меня за плечом в отражении и улыбалась мне всё с тем же мягким, спокойным теплом.

Я медленно обернулся.

За спиной у меня была пустая бревенчатая стена, согретая утренним светом, и больше ровным счётом ничего. Я постоял пару секунд, разглядывая эту стену, и снова повернулся к зеркалу.

А она, разумеется, никуда из него не делась. Стояла за моим плечом в отражении, которому в реальности соответствовала пустая стена, и продолжала разглядывать меня с тем же мягким интересом, словно мы давно условились о встрече.

В горле у меня неожиданно пересохло.

— Ну хорошо, — сказал я тихо. — Я тебя вижу. Что дальше?

Она едва заметно шевельнула губами, и в следующее мгновение её голос мягко прозвучал у меня прямо в голове.

«Кажется, неправильный Морн… пришло время поговорить».