Утро операционного дня было обычное.

Вера проснулась рано — раньше Аэдриса. Он спал на боку, лицом к ней, серебристые волосы рассыпались по подушке, одна рука лежала между ними. У него лицо во сне было — она это рассмотрела впервые — мальчишеское. Просто лицо мужчины, которого она знает уже семнадцать дней и который ей за эти семнадцать дней стал ближе, чем кто-либо в её жизни до сих пор.

Она тихо встала. Накинула рубашку. Вышла из спальни, стараясь не разбудить.

Меле уже была на кухне — она в это время всегда вставала первой в доме. На столе стояла глиняная миска с тёплой водой, в которой плавали тонкие зелёные листья. Меле, как и обещала вчера, нашла нужные травы.

— Госпожа, — сказала она. — Это жгучая мята — для обезболивания. Это серый язык — для дезинфекции. Это белый корешок — против воспаления. Я их приготовила, как Вы сказали. Свежие.

— Спасибо, Меле.

— Когда начинаете?

— Через час. Дам Кай’ри проснуться спокойно и позавтракать.

— Хорошо. Я буду рядом, если что нужно.

Вера налила себе чая. Села у окна. Смотрела на сад. У неё в груди было то спокойствие, которое всегда приходило к ней перед операцией — не страх, не возбуждение, а очень собранное, профессиональное внимание. Это было нужно — она сейчас оперирует не собаку, не кошку, не хомяка. Она оперирует разумное существо, которое полностью ей доверяет.

«Не подведи его, — сказала она себе. — Просто не подведи.»

Через минуту в дверях кухни появился Аэдрис. В лёгкой рубашке, босиком, со спутанными волосами. Лицо у него ещё было сонное.

— Доброе утро, — сказал он. — Ты рано.

— Я перед операцией всегда рано.

— Готова?

— Готова. Сядь, я налью тебе чая.

Они сидели за столом вдвоём. Вера ела тёплый хлеб с мёдом — это всё, что она могла в себя сейчас принять. Аэдрис ел больше — фрукты, какой-то твёрдый сыр, второй ломоть хлеба.

— Как ты будешь это делать?

— Сначала — обезболивание. Жгучая мята — это местный аналог нашего лидокаина. Меле сказала, она работает примерно час, и в это время кожа теряет чувствительность в зоне нанесения. Я обмажу мазью место разреза. Подожду двадцать минут. Потом — разрез. Маленький, три-четыре сантиметра, вдоль старого шрама. Раздвину края. Подцеплю нить пинцетом. Вытащу. Промою рану отваром серого языка. Закрою рану несколькими стежками. Сверху — белый корешок против воспаления. Повязка. Готово.

— Сколько по времени?

— Если всё идёт как должно — минут двадцать пять. Если что-то не как должно — может уйти час. Но я надеюсь, что как должно.

— Я буду в соседней комнате.

— Хорошо.

— Просто буду. Если что нужно — крикнешь.

— Не понадобится.

— На всякий случай.

Она кивнула. Допила чай. Встала. Поцеловала его в висок — коротко — и пошла в комнату Кай’ри.

Кай’ри уже не спал. Он сидел на кровати, в одной нижней рубашке, со скрещёнными ногами. У него лицо было спокойное. Очень собранное. Как у мальчика, который шесть лет ждал этого дня.

— Госпожа.

— Кай’ри.

— Я готов.

— Я знаю.

Она разложила свои инструменты на маленьком столике, который Меле принесла специально. Пинцет, маленький нож с очень тонким лезвием, медные иглы с нитью, чистая льняная тряпка, плошка с морской водой, три глиняные плошки с травяными отварами. Всё было чистое — Вера сама всё помыла горячей водой с вином.

— Сначала — мазь на кожу, — сказала она. — Это обезболивающее. Через двадцать минут кожа станет ничего не чувствовать в этом месте. Тогда я начну.

— Хорошо.

Она нанесла мазь. Тёплая зелёная паста легла на кожу, и Кай’ри слегка вздрогнул — от запаха, не от боли. Запах у мяты был резкий, мятный, чуть жгучий.

— Лежи. Я приду через двадцать минут.

— Хорошо.

Она вышла. В коридоре стояла Меле — с большим тазом для горячей воды наготове и двумя свежими полотенцами. Глаза у неё были спокойные.

— Сколько ему?

— Двадцать минут.

— Я сейчас вернусь.

Меле ушла. Вера осталась стоять в коридоре. Через закрытую дверь главного зала она услышала шаги Аэдриса — он вышел на веранду. Не ушёл — остался, как и обещал, в доме.

Двадцать минут она использовала на то, чтобы ещё раз вымыть руки. Очень тщательно — два раза горячей водой, два раза вином. Высушила. Привязала к голове чистую льняную ленту, чтобы волосы не падали на руки. Надела чистый передник, который Меле для неё сшила за вчерашний вечер.

И вошла к Кай’ри.

Мальчик лежал на кровати — на спине, со сложенными на животе руками. Меле уже была в комнате — она поставила таз с горячей водой на маленький столик у изголовья. На столике — все инструменты.

— Кай’ри. Сейчас я проверю, обезболено ли. Я уколю тебя кончиком иглы — рядом с местом разреза. Если ты что-то почувствуешь — скажи. Не делай вид. Если не чувствуешь — тоже скажи.

— Хорошо.

Она уколола. Кай’ри не дёрнулся.

— Чувствуешь?

— Не чувствую.

— А вот тут? — Она уколола за сантиметр от первого места.

— Не чувствую.

— А давление? Нажимаю?

— Это чувствую. Но не как боль. Как просто давление.

— Хорошо. Это то, что нужно. Начинаем.

Она взяла нож. У неё руки больше не дрожали — раньше, до операции, могли подрагивать, но в момент работы руки у неё были спокойные. Это было профессиональное.

Она сделала разрез вдоль старого шрама. Очень аккуратно. Три с половиной сантиметра. Кожа разошлась. Появилась тонкая полоска подкожного слоя.

Меле стояла рядом, держа в руках чистую тряпку. Через каждые пятнадцать секунд Вера протягивала руку — Меле подавала тряпку, Вера промокала. Не было много крови — кожа здесь была не очень кровоснабжённая, и Вера попала аккуратно между сосудами.

Она раздвинула края разреза маленьким крючком. И сразу — увидела.

Перламутровая нить лежала прямо в подкожном слое, поперёк направления её разреза. Длиной с фалангу. Тонкая. Блестящая. Действительно — как маленькая иголка из какого-то жемчужного материала. Один конец её был чуть-чуть свёрнут, как будто плавился. Другой — острый, гладкий.

Вера наклонилась ниже. Посмотрела очень внимательно. И поняла: это не металл. Это что-то органическое. Возможно — окаменевший кусок чего-то живого. Возможно — обработанная часть какого-то существа. Это было не современное хирургическое вмешательство — это было что-то очень странное.

«Старик, который тебя перевязывал в семь лет, — подумала Вера. — Он явно знал, что он делает. Это не случайная закладка.»

— Кай’ри.

— Да.

— Вижу. Сейчас вытащу.

— Хорошо.

Она взяла пинцет. Очень осторожно подцепила нить за самый край — тот, что был свёрнут плавкой. Потянула. Нить пошла. Без сопротивления. Окружающая ткань её не держала — она лежала свободно, как будто специально была заложена так, чтобы её можно было вытащить, если найдёшь.

Через две секунды нить была в пинцете. Снаружи. Вера положила её в маленькую глиняную плошку, которую заранее приготовила.

И в этот самый момент — она это услышала через ладонь, которая лежала на груди Кай’ри — у мальчика всё тело дрогнуло.

Не от боли. А как будто внутри него что-то очень долго стояло запертым, и сейчас, с этой секунды, оно начало работать.

— Кай’ри. С тобой всё нормально?

— Да, — сказал он странным голосом. У него на лице было выражение, которого Вера у него никогда не видела. Изумление. И узнавание. — Госпожа.

— Что?

— У меня тянет. Как раньше. Только теперь — не останавливает.

— Не сейчас, Кай’ри. Не сейчас. У тебя открыта рана. Я сейчас её закрою. Через пятнадцать минут ты будешь зашит и обработан. Потом — день отдыха. Потом мы пойдём к воде. Хорошо?

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Вера видела, что внутри у него идёт какой-то невероятный процесс — что-то, что он не контролировал, и что-то, что для него было впервые за его лет. Тело его хотело двинуться в превращение прямо сейчас, на этом столе. Он усилием воли удерживал.

Вера работала быстро. Промыла рану отваром серого языка — Меле подала. Заметила, что подкожный слой уже сам начал стягиваться — обычно у людей это длится дольше. Здесь — секунды. Это было не свойство мази. Это было свойство самого мальчика — как будто его тело, наконец освобождённое от блока, торопилось показать, на что оно способно.

Она сделала три стежка. Аккуратные. Тонкие. Кожа сошлась чисто, без натяжения, без зазора. Поверх — мазь из белого корешка. Сверху — чистая льняная повязка, которую Меле тут же закрепила.

— Готово, — сказала Вера. — Тридцать пять минут.

— И всё?

— И всё. Лежи, не вставай. До вечера. Потом — посмотрим. Завтра — попробуешь немного двигаться. Послезавтра — может быть, к воде. Не торопись. Если рана пойдёт нагноением — это плохо, и ты пропустишь возможность. Так что лежи.

— Лежу.

Меле начала убирать стол. Вера сняла передник. Руки у неё сейчас задрожали — после операции, всегда, профессиональная дрожь, никогда не во время. Она их сжала. Пошла к двери.

В коридоре её ждал Аэдрис. Он стоял у стены, со скрещёнными руками. У него на лице было то самое выражение, которое бывает у людей, которые час слушали через закрытую дверь и пытались не вмешиваться.

— Ну?

— Вышло. Чисто. Нить вытащила. Кай’ри лежит. Завтра — на ноги, послезавтра — к воде. У него внутри уже что-то началось. Я почувствовала.

Аэдрис посмотрел на неё долго.

— Вера.

— Что?

— Ты делаешь невозможные вещи.

— Я делаю обычные вещи. Это просто никто здесь до меня не делал.

— Это и значит — невозможные.

— Это значит — у меня в жизни был хороший учитель.

— Я хочу с ним познакомиться.

— Он в моём мире. Никогда не познакомитесь.

— Жаль.

— Очень жаль.

Аэдрис протянул руку. Положил ладонь ей на затылок — под косу, у самой шеи, как делал в каюте и в спальне. Притянул её к себе. И поцеловал — долго, спокойно, тепло.

— Ты устала?

— Очень.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Полежим. Полчаса. Просто полежим. Я тебя обниму.

— Хорошо.

И они пошли в спальню. И лежали полчаса. Просто лежали. Он обнимал её, она прижалась к его груди. Метка светилась тихо. Жемчужина под его рёбрами отзывалась. И всё это было очень обычно — как должно быть у людей, у которых утром одна сделала операцию, а другой ждал в коридоре.

В Сар-Аммате в этот день у Иссары и Тэо тоже были новости.

Айри принесла список. Семь имён. Все — люди, которые пришли работать к Аэдрису за последний год.

Двое — на кухне. Один — конюх. Двое — в саду. Одна — на стирку. И одна — в гардеробной. По имени — Талия. Молодая женщина, тридцати лет, тихая, без семьи в Сар-Аммате, без родных. Она пришла полтора года назад, через рекомендацию одной из старших швей — той, что когда-то работала на двор Дома Чёрного Течения.

— Это она, — сказала Иссара, прочитав список. — Я уверена.

— Подождите проверять. — Тэо был осторожен. — Может быть, рекомендации — просто работа торговая. Не обязательно связь.

— Мы её сейчас проверим.

Иссара послала за Талией. Сказала Айри — пригласить тихо, без шума, под предлогом обычного дворцового вопроса. Через двадцать минут Талия пришла. Молодая, худенькая, с тонкими руками, с собранными в плотный пучок тёмными волосами. У неё лицо было нейтральное — ничего, кроме спокойного внимания.

Иссара показала ей небольшой свёрток. Развернула. Внутри — кусок ткани. Внутренняя сторона одной из туник Аэдриса, которую Тэо позавчера выкрал из его гардеробной и обработал реагентами.

— Талия, — сказала Иссара мягко. — Эта ткань — туника Его Величества. Та, которую он носил последний раз перед болезнью. Я хочу тебя спросить — ты помнишь, как ты её чистила?

Талия посмотрела на ткань. У неё в лице ничего не дрогнуло. Даже на полтона.

— Помню, госпожа, — сказала она. — Я её чистила два дня назад. Перед последней стиркой.

— А до этого?

— Раз в неделю. По расписанию.

— Чем чистишь?

— Серой пеной. Как все туники.

— И всё?

— И всё, госпожа.

Иссара чуть наклонила голову.

— Талия. Я тебе сейчас покажу одну вещь. Я хочу, чтобы ты не торопилась с ответом.

Она достала из ящика стола маленький мешочек. Развязала. Высыпала на ладонь горсть тихого песка — того самого, который Шенн принёс из Дома Серебряного Течения. Песок был светло-серый, очень тонкий, с лёгким металлическим блеском.

И в этот момент Иссара впервые увидела, что у Талии в лице что-то дрогнуло. Очень коротко. На полсекунды. Если бы Иссара за шестьдесят лет наблюдений не научилась замечать такие микродвижения, она бы пропустила.

Тэо рядом тоже это увидел. Он переглянулся с Иссарой.

— Талия, — сказала Иссара тем же мягким голосом, — ты узнаёшь?

— Нет, госпожа.

— Точно?

— Точно.

— А почему у тебя в лице сейчас на секунду прошла волна? Я её видела.

Талия моргнула. Один раз.

— Я просто удивилась, госпожа. Я не знаю, что это.

— Хорошо. — Иссара ссыпала песок обратно в мешочек. — Я тебе верю на слово. Но я хочу, чтобы ты завтра пришла снова. Я тебе ещё несколько вопросов задам. А пока — иди.

Талия поклонилась. Вышла. У двери, на секунду, она оглянулась. Иссара поймала этот взгляд.

— Тэо.

— Что?

— Беги за ней. Тихо. Узнай, куда она пойдёт сейчас.

— Понял.

Тэо ушёл. Иссара осталась в кабинете. Долго смотрела на закрывшуюся дверь.

«Она знает, — подумала старуха. — Она поняла, что мы знаем. Сейчас она побежит к посыльному, чтобы доложить. Если мы найдём этого посыльного — мы найдём дорогу до самого Верана.»

Через два часа Тэо вернулся.

Он был запыхавшийся, на лице — выражение охотника, который только что взял добычу.

— Госпожа Иссара. Я её вёл. Она пошла в нижний город. Через торговый квартал. Прямо к одному дому в порту. Дом — Налани мне его указывала в первый день, она знает все такие — это дом посредника. Того толстого старика с золотыми кольцами, о котором она мне говорила. Талия зашла к нему. Просидела у него двадцать минут. Вышла. Дальше я её не вёл — у неё за плечом вдруг появился человек в чёрном, я понял, что меня заметили. Я убежал боковой улицей.

— Ты её не упустил?

— Я её упустил намеренно. Дальше бы меня узнали. Но мы знаем главное — она пошла к посреднику. К тому же, к которому Налани носила брошь. Этот посредник работает на Дом Чёрного Течения.

Иссара медленно кивнула.

— Хорошо. Это значит, что у нас сейчас есть цепочка. Талия — посредник — Веран. Двое из трёх — известны. Третий — пока тень.

— Что мы делаем?

— Я сейчас пишу письмо Аэдрису. Гонец на быстрой лодке к острову. Он должен знать, что Веран знает.

— И мы её арестовываем?

— Не сразу. Сначала — ставим за ней наблюдение. Пусть думает, что мы её отпустили. Через неделю она сделает ошибку — побежит к посреднику ещё раз. Тогда мы возьмём их обоих за раз.

— А если она побежит сегодня к нему ещё раз?

— Тогда мы возьмём её сегодня. У меня в коридоре два гвардейца Аэдриса. Они её ведут с того момента, как она вышла из дворца. Если она побежит — её возьмут. Если будет вести себя обычно — оставим.

Тэо кивнул. У него был тот вид, как будто он за один день стал на десять лет старше — не от усталости, а от того, что сделал что-то по-настоящему важное.

Иссара села к столу. Взяла пергамент. Перо. И начала писать.

«Дорогой Аэдрис. Мы нашли исполнителя. Молодая женщина из гардеробной, имя Талия, рекомендация шла через Дом Чёрного Течения. Способ — тихий песок с маслом, нанесение на тунику. Сегодня она ходила к посреднику в порту. Веран теперь знает, что мы знаем. У вас на острове — оцениваю — неделя, может две, прежде чем он попытается что-то предпринять. Налани должна усилить наблюдение в бухте. Возможно, ему придёт идея напасть на остров — у него есть быстрые суда. Возможно, он сделает что-то здесь, в столице, чтобы вынудить вас вернуться раньше срока. Будь готов и к тому, и к другому. Я и Тэо здесь держим линию. Письмо с гонцом отправляю немедленно. Иссара.»

Свернула. Запечатала. Отдала Айри.

— На быструю лодку. К острову. Ещё засветло.

Айри поклонилась. Ушла.

Гонец пришёл на следующее утро.

Меле сама принесла письмо к завтраку — серую запечатанную трубочку. Аэдрис, узнав почерк Иссары, открыл сразу. Прочитал. Молча. Передал Вере.

Она прочитала. Тоже молча.

— Итак, — сказала она спокойно. — Передышка короче, чем мы думали.

— Короче. Иссара даёт нам неделю-две. Я думаю, она права. Веран теперь либо нападёт, либо вынудит нас вернуться раньше.

— Что мы делаем?

— Я не возвращаюсь. — Аэдрис посмотрел в окно. — Если я сейчас вернусь — Веран выиграл. Он показал, что может нас выгнать с острова, и в столице он будет диктовать темп. Я не дам ему этого. Мы остаёмся здесь до конца четырёх недель. Налани усилит наблюдение в бухте. Я попрошу её подключить рыбачьи лодки с дальнего поселения — они на южной стороне острова, у них быстрые катамараны, они увидят чужой корабль за восемь часов до подхода. У нас будет время подготовиться, если что.

— А расследование?

— Идёт само. Иссара возьмёт Талию через несколько дней, как она написала. Это даст нам имя посредника. Имя посредника — даст связь с домом Верана. Возможно — даст конкретный приказ от Верана. Если будет конкретный приказ — у нас будет полноценное обвинение для трибунала. Когда мы вернёмся через три недели — у нас будут улики на войну.

— На войну?

— На политическую войну, не на военную. Я не хочу гражданской. Я хочу публичного позора Верана, разрушения его Дома, изгнания его линии в южные острова. Я хочу, чтобы Дом Чёрного Течения исчез из Совета Семи Восьми Течений. На это нужны улики. Они у нас будут.

Вера слушала. У неё в груди медленно холодело. Не страх — понимание. Что у них две недели тихих, и потом — всё, что будет, будет уже не тихим.

— Аэдрис.

— Да.

— У нас две недели.

— Возможно.

— Тогда я хочу одну вещь.

— Какую?

— Я хочу узнать тебя за две недели. Не как раньше — постепенно. А по-настоящему. Каждый день. Все часы. Я хочу выйти отсюда через две недели так, чтобы я не могла тебя забыть, даже если что-то пойдёт не так.

Аэдрис долго на неё смотрел.

— Хорошо.

— И ещё одно.

— Что?

— Я думаю про Связь.

Он замер. Не двинулся. Только посмотрел очень внимательно.

— Когда?

— Сейчас. Здесь. На острове. До того как мы вернёмся.

Долгая пауза.

— Вера, — сказал он тихо. — Я не уверен.

— Почему?

— Потому что Связь — это навсегда. Это решение, которое нельзя откатить. И я бы не хотел, чтобы ты его принимала сейчас, под угрозой. У тебя сейчас может казаться — «у нас две недели, надо успеть». Это давление. Это не спокойный выбор.

— Я не под давлением.

— Ты под давлением известия из столицы. И через две недели — может быть, ещё сильнее. Если ты сейчас сделаешь Связь, и потом окажется, что Веран нас догнал, и нам пришлось драться, и было больно — ты можешь подумать: «я согласилась на Связь, когда мне было страшно». Я не хочу, чтобы у тебя было это сомнение.

— Аэдрис.

— Что?

— Я хочу Связь не из-за страха. Я хочу её, потому что с тобой. У меня вчера было это понимание, когда я плыла на твоей спине. Это не от Верана. Это от зверя, который посмотрел мне в глаза.

Он долго молчал.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он наконец. — Я тоже это знаю. Это случилось у меня в тот же момент, что у тебя. И я тебя понимаю. И всё-таки — я прошу тебя подождать.

— До когда?

— До того, как мы разберёмся с Вераном. Это не четыре недели. Это, может быть, два месяца. Может, три. Я хочу, чтобы Связь у нас произошла в покое. После того, как Веран будет в южных островах, и его Дом будет изгнан, и у нас не будет ни одной тени над головой. Я хочу, чтобы у этого ритуала не было запаха войны.

Вера долго смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подожду. Но я хочу, чтобы ты знал — я уверена.

— Я знаю.

— Я не передумаю.

— Я знаю это тоже.

— Тогда — два-три месяца.

— Два-три месяца.

Они помолчали. Меле тихо подала ещё чая. Где-то с дальней веранды доносился голос Кай’ри — он, видимо, разговаривал с Хааком. Уже на ногах, через сутки после операции — это было быстрее, чем Вера ожидала.

— Аэдрис, — сказала Вера. — А пока — у нас две недели.

— Две недели, — согласился он.

— Я хочу с тобой к воде.

— Сегодня?

— Каждый день.

Он улыбнулся.

— Каждый день.

Так и пошло.

Утром Вера занималась Кай’ри — осмотром, перевязкой, наблюдением. Он выздоравливал быстро. Через три дня рана почти затянулась. Через пять — он вышел на песок и впервые за тринадцать лет попробовал.

Это случилось вечером, на закате. Вера и Аэдрис стояли рядом. Кай’ри разделся до пояса. Сел в воду у берега — там, где море доходило ему до груди. Закрыл глаза. И — пошёл в превращение.

Это было не быстро, потому что у него не было опыта. Но это пошло. Кожа его потемнела. Тело начало вытягиваться. Шея — удлиняться. Ладони — превращаться в плавники. Дыхание — переходить на жабры по бокам шеи.

В одно мгновение мальчика не стало. На его месте — маленький морской дельфин с серебристо-серой кожей и большими глазами, по которым плавала всё та же перламутровая плёнка. Дельфин на секунду остался неподвижен. Потом — нырнул. И через секунду уже плыл в десяти метрах от берега, делая радостные восьмёрки.

Вера смотрела. У неё на глазах стояли слёзы — не печальные, счастливые.

Кай’ри вернулся через час. Превратился обратно — на этот раз быстрее, увереннее. Сел на песок рядом с ней. Молча. Долго.

— Госпожа.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

— Долг моря — твой. Когда ты захочешь.

— Не сейчас, Кай’ри. Может быть, когда-нибудь. Сейчас — отдыхай. Ты заслужил.

— Хорошо.

И они сидели на песке втроём и солнце уходило в воду.

Дни на острове шли длинные и короткие одновременно. Длинные — потому что в каждом дне было время на разговор, на воду, на молчание, на наслаждение друг другом. Короткие — потому что их было всего четырнадцать.

Каждый день Вера ходила с Аэдрисом к воде. Иногда — только смотреть, иногда — плавать на его спине. Один раз он взял её в большой круг — по всему периметру острова, в драконьей форме, в час полудня. Она держалась за гребень и видела свой остров с воды — длинный, зелёный, со светлыми бухтами и тёмными обрывами. На южной стороне они проплыли мимо маленького рыбачьего поселения — пять домов, два причала, восемь лодок. Рыбаки на причалах увидели длинного серебристо-голубого дракона со всадницей и поклонились в землю. Аэдрис ответил им коротким движением головы.

Каждый вечер они ужинали с Кай’ри, Меле и Хааком. После ужина — на веранде вдвоём, с вином, с разговорами. Однажды Аэдрис принёс свой камень — тот самый чёрный гладкий камень, который он привёз из истока Лазурного Течения. Положил в её ладонь. Она долго его держала. Камень был тёплый и тяжёлый, гораздо тяжелее, чем должен быть камень такого размера.

— Что в нём?

— Не знаю. Никто не знает. Это просто камень из истока. У всех драконов такой. Каждый — со своего течения.

— Тёплый.

— Они всегда тёплые. Даже зимой.

— Можно я его поношу?

— Носи.

Она надела камень — на тонком кожаном шнурке — на шею. Камень лёг под левой ключицей, прямо над меткой. У неё всё там — и метка, и жемчужный диск-жетон, и камень — теперь горело тёплым перламутровым светом.

Каждую ночь — они спали вместе. Не всегда были близки — близость случалась через ночь, через две, по настроению. Но они всегда спали рядом. И Вера за две недели поняла, что это, оказывается, было то, чего ей всю жизнь не хватало больше всего — мужчина, рядом с которым просто хорошо.