Остров появился из моря как зелёная горбатая спина.

Это произошло на закате второго дня плавания. Вера стояла у борта рядом с Налани. Кай’ри был на носу — он первым увидел остров и сказал спокойным голосом: «Налани. Видно.» Через пять минут полоска зелени поднялась из воды для всех.

Один холм по центру — невысокий, поросший лесом. Узкая полоска белого песка по периметру. С восточной стороны — единственная бухта, защищённая двумя каменными лапами. В бухте — деревянный причал. На причале — две фигуры, стоявшие неподвижно, как будто ждали корабль уже несколько часов.

— Старые слуги, — сказал Аэдрис, подойдя к ней сзади. — Хаак и Меле. Муж и жена. Они здесь живут постоянно, охраняют остров между моими визитами.

— Они нас ждали?

— Я отправил гонца утром. Они знали, что мы прибудем сегодня к вечеру. Они подготовили дом.

— Какой дом?

— Увидишь.

Корабль медленно вошёл в бухту. Налани отдала команду спускать паруса. Якорь упал. Маленькая лодка спустилась на воду — на ней Аэдрис, Вера, Кай’ри и два матроса.

К причалу подошли. Хаак — невысокий, сухой, с обветренным лицом и седой косой до пояса. Меле — тоже невысокая, ладная, в простом сером платье, с белыми волосами под платком. Они оба посмотрели на Веру очень внимательно — не назойливо, не оценивающе, а тщательно, как смотрят на человека, которого впервые видят и про которого нужно сразу понять главное.

— Госпожа, — сказала Меле тихим голосом. — Добро пожаловать. Я Меле. Это мой муж Хаак. Мы тут живём. Если что нужно — мы есть. Если не нужно — нас не видно. Распоряжайтесь.

— Спасибо, — сказала Вера.

— Ваше Величество. — Хаак поклонился Аэдрису. — Дом готов. Ужин в доме. Корабль и команду я устрою в малом причале — у Налани будет свой ужин и своя ночёвка.

— Спасибо, Хаак.

— Мальчик с вами? — Хаак коротко посмотрел на Кай’ри.

— Со мной, — ответила Вера. — Он водный — ему лучше быть в комнате, выходящей на бухту. Чтобы он мог утром выходить к воде сам.

— Понял. У нас есть такая комната — на дальней стороне дома, у малой веранды. Я ему туда устрою.

Они пошли с причала по короткой тропе, поднимающейся через лес. Лес был странный — высокие тонкие деревья с гладкими светлыми стволами, без подлеска, с пышными верхушками. Между стволами — мягкий мох, пахнущий чем-то сладко-травяным. Тропа выложена плоскими белыми камнями. Через триста шагов лес расступился, и Вера увидела дом.

Это был не дворец. Это был дом.

Низкий, длинный, на одном уровне с землёй, выстроенный из тёмного дерева и светлого камня. Большая веранда вокруг всего периметра. Покатая крыша из плоских красноватых черепиц. Окна — широкие, с открытыми ставнями. Внутри уже горели свечи — мягкий тёплый свет лился через окна на веранду. У боковой стены — небольшой сад с какими-то цветущими кустарниками. За домом — открытый колодец и маленькая баня.

— Это, — тихо сказала Вера, — самый красивый дом, который я когда-либо видела.

— Это дом, который я строил три года, — сказал Аэдрис. — Двести двадцать лет назад. Я тогда был молод и не очень знал, что хочу. Сейчас я бы построил так же.

— Двести двадцать лет дому?

— Дереву и камню — двести двадцать. Крыша перекладывалась четыре раза. Веранда — два раза. Сад Меле сама ведёт уже сорок лет, до неё была её мать.

— У них тут дети есть?

— Двое. Оба взрослые, живут в Сар-Аммате. У Хаака с Меле здесь внуки, приезжают летом на две недели. Сейчас не лето. Сейчас здесь только они.

Меле провела их внутрь. Дом был просторный — несколько комнат, длинный главный зал с низким столом и подушками для сидения, кухня в дальнем конце, спальни вдоль одной стены. Главная спальня — большая, с широкой низкой кроватью, с двумя окнами, одно на море, другое в сад.

— Госпожа, — сказала Меле, — ужин через четверть часа. Если хотите, я нагрею воды для ванны — в малой бане.

— Хочу. Спасибо.

Меле поклонилась и ушла на кухню. Хаак увёл Кай’ри на дальнюю сторону дома.

Аэдрис посмотрел на Веру. У него в лице было — она это увидела впервые — спокойствие. Не царственное, не сдержанное, не вежливое. Просто спокойствие. Он у себя дома.

— Ну, — сказал он. — Вот это всё. Это и есть мой остров.

— Я думаю, что я начинаю понимать, почему ты сюда ездишь.

— Я тоже. Каждый раз заново понимаю.

Он не подошёл к ней близко — но рукой коснулся её плеча. Коротко. И ушёл в свою сторону дома — Меле что-то говорила ему через стену про сад.

Вера осталась стоять в главном зале. Она долго стояла у окна, смотрела на бухту через сад. Солнце опускалось в воду. На корабле «Лазурное Утро» зажигали огни. Где-то очень далеко крикнула одинокая чайка.

Она пошла в малую баню.

Ужин был тихий. Меле приготовила рыбу, овощи с травами, какой-то горячий хлеб. Они с Аэдрисом ели в главном зале на низком столе, на подушках, друг напротив друга. Кай’ри ел с Хааком и Меле на кухне — он сам так попросил, и Вера видела по этому, что мальчик чувствует свою роль: на этом ужине пара должна быть одна.

Разговаривали много. Аэдрис рассказал ей про остров — где какие тропы, где источник пресной воды, куда не ходить, потому что обрывы. Про звезды, мир, свою жизнь. Она слушала. Меле принесла два кувшина с вином и два кубка, поставила на низкий стол на веранде и ушла.

Они сидели на веранде. Ночь была тихая. Над морем — много звёзд, и теперь даже знакомых среди них больше, чем во Владивостоке, потому что Вера за пятнадцать дней начала узнавать новое небо. Воздух пах травой, морем и чем-то цветочным из сада.

— Аэдрис.

— Да.

— Я думала про сутки.

— Я тоже.

— Я думала — что я не уверена, что я хочу ждать ещё одни сутки.

Он чуть-чуть улыбнулся.

— Я и сегодня сюда плыл с тем же чувством.

— И?

— И я думаю — пусть будет так, как будет. Не специально. Не назначенно. Я не хочу, чтобы у нас это было по расписанию. Если случится сегодня — значит, сегодня. Если завтра — значит, завтра. Я не назначаю.

— Хорошо.

Они помолчали. Допили по половине кубка. Аэдрис налил ещё.

— Завтра, — сказал он, — что ты будешь делать?

— Утром — Кай’ри. Осмотр. Я хочу понять, где именно у него блок. Если будут идеи — попробую первую процедуру.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. Я с ним вдвоём. Ты иди гуляй. Море. Лес. Что хочешь. Это твой остров.

— Хорошо.

Помолчали ещё.

— А ты, — спросила Вера, — что будешь?

— Пойду к воде. Я уже два года не плавал в драконьей форме. Хочу попробовать.

— Я могу посмотреть?

— Конечно. Завтра после полудня — приду за тобой. Если хочешь смотреть — пойдём вместе.

— Хочу.

Они допили. Аэдрис встал. Подал ей руку. Она встала.

И в этот момент — она не знала, кто из них начал, или они оба одновременно, — он наклонился к ней, и она потянулась к нему, и они поцеловались. Не как в каюте — там был сорванный, голодный поцелуй мужчины на грани. Этот — был медленный. Тёплый. Спокойный. Поцелуй людей, которые наконец-то у себя дома и которые знают, что у них впереди вся ночь.

Аэдрис, не отрывая губ, отнял у неё кубок и поставил на стол. Положил обе ладони ей на лицо. Сказал в её губы:

— Я не назначаю. Но если ты сейчас не пойдёшь со мной в спальню, я не знаю, что я буду с собой делать.

— Я иду.

Они пошли. Через веранду, через главный зал, по короткому коридору. Дверь спальни закрылась за ними.

И в этот раз — никаких отступлений.

Аэдрис расстегнул её платье — медленно, потому что у Веры на нём был неудобный узкий пояс, и узел ему пришлось распутывать пальцами. Платье упало. Она в одной нижней рубашке стояла перед ним, и метка на её левой ключице горела сквозь тонкую ткань — тихим, ровным перламутровым светом.

— Вера.

— Что?

— Ты. — Он покачал головой. — Я не нахожу слова.

— Тогда не ищи.

Он усмехнулся. И взял её на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и понёс к кровати. Положил её туда. Сам снял свою тёмную дорожную тунику — у него под ней не было ничего, и Вера впервые увидела его полностью в свете двух свечей на боковом столике. Длинный. Сильный. Серебристый. Чешуя на сорок процентов торса — те самые гладкие перламутровые пластины, которые она пятнадцать дней назад изучала пальцем как медицинскую загадку, а сейчас они были просто частью его тела, и она хотела к ним прикоснуться не пальцем, а вся.

Он лёг на нее. И в этот раз — никаких пауз.

Он целовал её всю — медленно, очень внимательно, обстоятельно, как он всё делал в этой жизни. Шею. Ключицу с меткой — там он задержался дольше всего, и метка под его губами горела так, что у Веры дыхание сбивалось. Грудь. Живот. Внутреннюю сторону бедра. Он не торопился ни одной секунды — он наслаждался. И от этой его сосредоточенности Вера сама раскрылась полностью, без остатка.

Когда он наконец вошёл в неё — это произошло после долгого, очень долгого сведения ее с ума, после того как она уже сама не выдержала, обхватила его бедра своими ногами и прижалась, — она впервые в жизни почувствовала, что подходит. Не «удобно», не «приятно», а подходит — как будто два куска одной вещи, разломленной когда-то давно, наконец-то нашли друг друга. Аэдрис двигался медленно. Постепенно ускоряя ритм. Смотря ей в глаза. Это было самое страшное и самое прекрасное, что Вера когда-либо испытывала: смотреть в глаза мужчине, который сейчас в тебе, и не моргать, и не отводить, и видеть, как у него зрачки расширяются с каждым твоим выдохом.

Они кончили почти одновременно. Она первая. Он — через несколько секунд после неё, и у него вырвался тот же тихий низкий звук, что вчера в каюте, только сильнее. Он не отстранился сразу. Лёг на бок рядом с ней. Одной рукой притянул её к себе, обнял. Второй — провёл по её волосам.

Они долго молчали.

— Аэдрис.

— Да.

— Это.

— Я знаю.

— Это было.

— Я знаю.

Она засмеялась — тихо, в подушку. Он улыбнулся ей в волосы.

Через минуту она спросила:

— У тебя так каждый раз?

— У меня до тебя так не было ни разу.

— Совсем?

— Совсем. Я с женщинами был — не часто для своих лет, но был. Это было ничего похожего. То было — приятно. Это — другое.

— Это потому что жемчужина?

— Это потому что ты.

Она ничего не ответила. Просто прижалась к нему теснее. Он крепче её обнял. Метка на её ключице, прижатая к его руке, светилась под кожей тихим, ровным, перламутровым светом.

Где-то снаружи, в саду, тихо пели какие-то местные птицы.

Они уснули вдвоём.

В Сар-Аммате в этот же вечер Иссара пришла в покои Тэо.

Восточные Покои, где раньше жила Вера, теперь занимал Тэо — Иссара так распорядилась, потому что ей нужно было держать его близко, под охраной. Айри тоже там жила. Два гвардейца Аэдриса стояли по углам коридора.

Тэо сидел за столом, заваленным записями, образцами, маленькими глиняными плошками с засохшими реагентами. У него под рукой — микроскоп, тот же, с жемчужной линзой Шенна. У него на лице — выражение человека, который двенадцать часов не вставал из-за стола и не собирается вставать.

Иссара постучала, вошла. Села на стул напротив. Айри тихо принесла чай.

— Тэо.

— Госпожа Иссара.

— Что у тебя?

— У меня — успех. — Тэо отодвинул один из листов пергамента. — Сегодня утром Шенн принёс ещё четыре образца из Дома Серебряного Течения. Я их пропустил под микроскопом. Один из них — совпадает со структурой налёта на чешуе Аэдриса.

Иссара медленно подняла бровь.

— Что это?

— Это — Шенн уже выяснил — называется тихий песок. Его добывают в одной маленькой бухте на южных островах. В Доме Серебряного Течения он есть как декоративный порошок — им посыпают серебряные изделия для специального блеска. У Дома Чёрного Течения он есть в гораздо больших количествах — Шенн сказал, что он туда регулярно поступает мешками. Использование — официально декоративное. Неофициально — никто не знает.

— И как он стал на коже Аэдриса?

— Это самое интересное. Тихий песок безвреден сам по себе. Но если его смешать со специальным маслом — каким, я ещё не знаю, мне предстоит выяснить — он становится переносчиком. Носителем для грибка. Под кожу через чешую он не проходит, но если им долго обмазывать чешую снаружи — он медленно, в течение года, разрушает связь между чешуйкой и подложкой. И грибок входит в эту трещину сам.

— То есть это медленный яд.

— Это очень медленный яд. Не убивающий быстро. Создающий условия, в которых грибок съест дракона за год-полтора. И самое неприятное, госпожа Иссара…

— Что?

— Я думаю, его наносили на одежду. Не прямо на кожу. Кто-то регулярно обрабатывал внутреннюю поверхность тех туник, которые Аэдрис носил последние полтора года. Очень тонким слоем. Который при ношении переходил на чешую.

Иссара долго молчала.

— Это значит, — сказала она наконец, — что у Верана есть человек внутри Лазурного Двора. У того, кто имеет доступ к одежде императора.

— Да.

— Это кто-то из штатных портных. Или прачек. Или из людей Айри.

— Да.

— Это огромный круг. Сорок-пятьдесят человек.

— Я знаю.

— Можно сузить?

— Можно. Я думаю, нужно проверить, кто за последний год менял место работы у Аэдриса. Кто пришёл новый, кто ушёл. Это сужает круг до пяти-восьми.

— Я попрошу Айри сделать список.

— Хорошо.

Иссара отпила чая. Подумала.

— Тэо.

— Что?

— Ты сегодня сделал больше, чем все Семь Голосов вместе за двести лет.

— Это микроскоп сделал. Не я.

— Это ты на микроскопе. Не Семь Голосов. Запомни.

Он чуть-чуть улыбнулся. Усталой улыбкой. Сказал:

— Госпожа Иссара. Можно вопрос.

— Можно.

— Как там Вера?

— Я не знаю точно. Они доплыли к острову сегодня вечером. Завтра гонец привезёт первую весточку.

— Она счастливая?

Иссара чуть улыбнулась.

— Я думаю, да, Тэо. Я думаю, она в первый раз за пятнадцать дней — счастливая.

— Хорошо.

— Спи.

— Не лягу. У меня ещё два образца.

— Тогда работай.

Она встала. Ушла.

В коридоре остановилась. Положила руку на стену. Постояла так минуту. У неё в груди давно не было того, что сейчас было: надежды.

Утром Вера осмотрела Кай’ри.

Они сидели на дальней веранде, выходящей к бухте — мальчик на низком стуле, без рубашки, со скрещёнными руками на коленях; Вера на коленях перед ним. У неё в сумке — пинцет, маленький нож, чистая льняная палочка, плошка с морской водой и тонкая медная игла. Меле принесла горячий чай и оставила.

— Покажи, где держит, — сказала Вера.

Кай’ри показал. Тонким пальцем, на левой стороне груди, прямо под ключицей. Чуть к плечу. То самое место, на которое он показывал в Сар-Аммате.

Вера наклонилась. Стала пальцами прощупывать. Кожа у него была холодноватая, как у людей, которые много в воде. Мускулатура — детская, не оформленная, как у двенадцатилетнего. Кости — тоже детские. Но там, под пальцами, на глубине двух пальцев под кожей, Вера почувствовала что-то.

Маленькое. Твёрдое. Не круглое — продолговатое, как тонкая иголка длиной с фалангу.

— Кай’ри. Ты что-нибудь чувствуешь, когда я нажимаю вот тут?

— Чувствую.

— Что?

— Холод. И как будто что-то меня тянет наружу. К коже.

— Это нормально для тебя?

— Это так всегда, когда я пытаюсь уходить.

Вера сильнее нажала. И вдруг — она это увидела. Прямо под кожей. Тонкая блестящая полоска. Перламутровая. Как нить. Длиной с её мизинец. Лежащая прямо под подкожным слоем.

— Кай’ри.

— Да.

— У тебя в коже что-то есть. Что-то постороннее. Длинное, тонкое, перламутровое. Как маленький осколок чего-то.

— Что?

— Я не знаю. Это не часть твоего тела — это слишком симметрично, слишком ровно. Это вставлено.

Мальчик долго молчал.

— Вставлено? — сказал он наконец. — Как?

— Не знаю. Кто-то мог тебе его вставить, когда ты был младше. Может быть, до твоих десяти лет. Может быть, в момент твоего первого превращения, которое не получилось. Это тонкое. У тебя есть подозрения, кто мог это сделать?

— Нет. У меня все взрослые из моих умерли к моим восьми годам. Я их не помню.

— Мать?

— Мать умерла, когда мне было два. Я её не помню.

— Кто-то из старших, кого ты помнишь?

— Был один. Старик. Он умер, когда мне было десять. Я его помню — он был хороший. Не такой, чтобы что-то мне вставить.

— А ты помнишь, чтобы у тебя было какое-то ранение в детстве? В этом месте?

Кай’ри подумал.

— Помню, — сказал он медленно. — Когда мне было лет шесть-семь. Я полез на дерево и упал. У меня тут пошла кровь. Старик меня перевязал. Я тогда не очень понял, насколько было серьёзно, но кровь была. Это я помню.

— А что было с раной потом?

— Зажила.

— А осталось что-нибудь?

— Не знаю. Я тогда был ребёнком. У меня тогда было ещё много шрамов от лазания. Я не следил.

Вера наклонилась над тем местом ещё раз. Посмотрела очень внимательно. И увидела — еле заметную, белёсую, чуть припухлую линию старого шрама. Сантиметра полтора. Прямо над тем местом, где лежала перламутровая нить.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Кай’ри. Я думаю, тебя в детстве кто-то прооперировал. Скорее всего — после того, как ты упал с дерева. Тот старик, который тебя перевязывал, — он что-то тебе вставил. Может быть, по делу — например, потому что у тебя там было разорвано какое-то сухожилие, и эта нить — заменитель. Может быть, не по делу. Я не знаю. Но что-то у тебя там внутри. И когда ты пытаешься превратиться, твоё тело доходит до этого места и останавливается. Потому что это инородное тело — оно не превращается вместе со всем остальным. Оно — кусочек этого мира. Оно мешает тебе уйти в тот.

Кай’ри долго на неё смотрел. У него в глазах что-то медленно проступало — не то слёзы, не то понимание.

— Госпожа.

— Что?

— Ты хочешь сказать, что меня можно починить?

— Я хочу сказать, что у тебя в груди есть кусочек чего-то, что туда не относится. Если его вынуть — я думаю, ты сможешь превращаться. Я не могу обещать. Я не уверена. Но я думаю — да.

— Это нужно… вырезать?

— Это нужно вытащить. Маленький разрез — три-четыре сантиметра. Пинцетом подцепить — и наружу. Зашить — три-четыре стежка. У меня есть инструменты. Это не сложная операция, у меня в моём мире такие я делала десятки раз — у животных. У тебя это будет чуть сложнее, но мы справимся.

Кай’ри долго молчал.

— Когда?

— Не сегодня. Сегодня я хочу ещё подумать. Завтра — пойду в лес, найду чистые травы для обезболивания и для дезинфекции — Меле подскажет. Дам тебе время решить.

— Я уже решил.

— Подожди до завтра.

— Хорошо.

Она ладонью провела по его коротко обстриженной голове — как провела бы по голове собственного младшего брата. Он не двинулся. Только закрыл глаза.

— Госпожа.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что пока. Когда вытащу — тогда «спасибо».

— Спасибо за то, что увидела.

Она долго не отвечала. Потом сказала:

— Не за что, Кай’ри.

После полудня Аэдрис пришёл за ней.

Он был в простой одежде — лёгкие штаны до колен, рубашка без рукавов, босиком. Волосы убраны в один низкий хвост. В глазах огонек. Он выглядел совсем не как император — выглядел как озорной мальчишка.

— Готова?

— Готова.

Они пошли через лес. Тропа вела в сторону, противоположную дому, — к другой бухте, поменьше первой, скрытой за каменными выступами. Когда они туда вышли, Вера увидела узкую полосу песка, плоские чёрные камни на краю воды и очень глубокую воду сразу за этими камнями — голубовато-чёрную, прозрачную, спускающуюся круто вниз.

— Здесь я ухожу в воду, — сказал Аэдрис. — Тут глубоко с первых десяти шагов. Удобно для трансформации — не надо плыть до глубины.

— Я тут сяду?

— Сначала — да. Сядь, посмотри. Потом — если захочешь — я тебя возьму с собой в воду.

— На тебе?

— На мне.

Вера на секунду замолчала. Это было — она это поняла мгновенно — гораздо больше, чем просто посмотреть. Это было приглашение полностью довериться ему — не как мужчине, а как другому существу, через которое связь между ними подтвердится по-новому.

— Я хочу, — сказала она.

— Хорошо. Сначала я уйду. Ты посмотришь, как я выгляжу в драконьей форме. Если будет страшно — скажешь, я не настаиваю. Если будет хорошо — войдёшь в воду, я тебя возьму на спину.

— Хорошо.

Вера села на чёрный камень. Аэдрис снял рубашку, штаны. Постоял минуту, лицом к воде, спиной к Вере. Поднял руки в стороны.

И ушёл.

Это было не быстро. Вера успела это рассмотреть. По его коже от шеи до пят прошла волна перламутрового свечения. Тело начало вытягиваться — стало длиннее, гораздо длиннее человеческого, метров шесть-семь от носа до кончика хвоста. Руки превратились в длинные перепончатые плавники, прижатые к бокам. Ноги — слились в длинный мощный хвост с широкой плоской лопастью на конце. По всему телу — серебристо-голубая чешуя в перламутровых разводах. Спина — с длинным гребнем, состоящим из тонких острых пластин, переливающихся на солнце. Голова — вытянутая, узкая, благородная, с длинной мордой и большими глазами. Между лопатками — два маленьких боковых плавника, как крылья. Вокруг ноздрей — тонкие усы-перепонки, реагирующие на запахи в воде.

Это был полный морской дракон. Не получеловек. Настоящий.

Вера сидела не дыша.

Он повернул голову — длинной шеей, грациозно. Посмотрел на неё. И у него в глазах, которые теперь были большие, узкие, чисто-голубые, как у морской рыбы, было то же выражение, что и у Аэдриса-человека. Спокойное. Внимательное.

— Не страшно? — спросил он. Голос у него был тот же, только чуть ниже, и резонировал в груди иначе — из длинной драконьей грудной клетки.

— Не страшно.

— Хорошо.

Он повернулся к воде. Сделал два мягких движения хвостом по песку — и вошёл в воду одним длинным гладким движением, без всплеска. Через секунду он был под водой. Через две — вынырнул в десяти метрах от берега, поднял длинную голову, выдохнул из ноздрей короткий клуб пара. Воздух над ним на секунду побелел и растаял.

Дракон сделал круг по бухте. Потом — стал вытворять более сложные вещи: ушёл под воду, проплыл прямо под чёрными камнями, на которых сидела Вера, вынырнул с противоположной стороны. Сделал короткий бросок вверх — выпрыгнул из воды полностью, серебристо-голубое тело сверкнуло на солнце метра на четыре над поверхностью, упал обратно с лёгким плеском. С каждой минутой он плавал увереннее.

Через десять минут он подплыл к камню, на котором сидела Вера. Длинная морда поднялась над водой на расстоянии вытянутой руки от её колен. Он смотрел ей в глаза.

— Войди, — сказал он. — Я тебя возьму на спину.

Вера встала. Сняла платье — оставшись в одной нижней рубашке. Сошла в воду. Сначала по щиколотки, потом по колени, потом — глубже. Вода была тёплая, очень солёная, прозрачная. На глубине чёрные камни сменялись светлым песком.

Дракон подплыл к ней. Длинное тело развернулось рядом — Вера на секунду оказалась в полуметре от его боковины. От него шло тепло. Тёплое существо. Не как обычные водные. Дракон.

— Сюда, — сказал он. Длинная шея согнулась, голова показала на место между лопатками — там, у основания гребня, был мягкий участок чешуи, образующий что-то вроде естественного седла. — Залезай.

Вера, держась за гребень, подтянулась. Села. Её ноги охватили его шею с двух сторон, ступни — на боковых плавниках. Она вцепилась обеими руками в гребень — он был не острый там, где она держалась, а более мягкий, утолщённый, специально для всадника.

— Готова? — спросил он.

— Готова.

И они пошли.

Сначала медленно — он шёл под водой длинными плавными движениями хвоста, в полуметре под поверхностью, и Вера сверху чувствовала, как его длинное тело гнётся под ней мощной живой волной. Потом он поднялся выше — её голова и плечи оказались над водой, она дышала свободно. Так они шли по бухте — он плыл, она держалась за гребень, вокруг неё текла тёплая прозрачная вода, под ней двигалось это огромное, длинное, серебристо-голубое существо.

«Это, — подумала Вера, — самая удивительная вещь, которая случилась со мной в этой жизни.»

Аэдрис, словно услышав, повернул длинную шею. Один глаз посмотрел на неё. Большой, узкий, чисто-голубой. Зверь смотрел на неё.

И через этот глаз — она это поняла мгновенно, без слов — на неё посмотрел человек. Тот самый, который ночью держал её в объятиях. Который утром приносил ей камо.

Это был он. Целиком. Не половина в чешуе, не часть в человеческой форме. Один и тот же.

И — она это поняла одновременно — метка на её ключице сейчас горела так, как никогда раньше. Перламутровая, ровная, очень яркая. И где-то у него — Вера это знала, хотя не могла объяснить откуда — жемчужина в груди отзывалась тем же светом. Они были на одной частоте. Через драконью форму это было ярче, чем через человеческую.

— Аэдрис, — сказала она тихо, в ухо, у которого у него теперь не было — у дракона нет наружного уха, но он её слышал. — Я тебя вижу.

— Я знаю.

— Я тебя вижу через зверя.

— Я знаю. Это первый раз, когда меня кто-то видит так.

Он плыл по бухте ещё минут двадцать. Сделал большой круг. Один раз — поднял её высоко над водой, на трёхметровый бросок, и Вера на секунду оказалась над морем, держась за гребень, с видом на всю бухту, на остров, на солнце. Она засмеялась — громко, без сдержанности. Аэдрис издал в ответ тот же странный низкий драконий смех, который был у него вчера в полудраконьей форме.

Они опять опустились в воду.

Через сорок минут он поплыл обратно к камню. Вышел из воды до того места, где можно было стоять. Вера сошла с его спины — мокрая, со спутанными волосами, со светящейся ярче обычного меткой. Аэдрис, не отплывая от неё, начал возвращаться.

Это было быстрее, чем уход. Чешуя медленно сходила. Хвост разделялся на ноги. Плавники — на руки. Длинная шея укорачивалась. Через минуту перед ней опять стоял мужчина — серебристые волосы мокрые, кожа чуть холоднее обычного, грудь поднималась чаще нормального.

Он подошёл к ней по мелководью. Близко. Положил ладонь ей на щёку.

И поцеловал — мокрого, горячего, благодарного поцелуя.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Тебе.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Они стояли в воде по пояс. Над ними светило послеполуденное солнце. У неё на ключице горела метка. У него под рёбрами, она это сейчас чувствовала через прижатую к нему ладонь, отзывалась жемчужина.

— Аэдрис.

— Да.

— Я с тобой.

— Я знаю.

— Совсем.

— Я знаю, Вера.

Они вышли на берег. Сели на чёрный камень. Сохли на солнце. Долго молчали. Иногда смотрели на воду. Иногда — друг на друга. Иногда — каждый на свою метку и жемчужину.

Это был тот самый день, после которого ни один из них уже не мог быть один.

Они вернулись в дом к вечеру. Поужинали с Хааком, Меле и Кай’ри — на этот раз все вместе, потому что Вера так захотела. Меле принесла второй камо — последний из своих. На двоих с Аэдрисом. Вера ела его медленно, и каждый кусок помнила. После ужина Кай’ри ушёл к себе. Хаак и Меле — тоже. Аэдрис с Верой остались на веранде ещё на час, с двумя кубками тёплого вина.

— Аэдрис.

— Да.

— Завтра я буду оперировать Кай’ри.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы ты был в соседней комнате. Не помогать. Просто быть рядом.

— Хорошо.

— А послезавтра — мы опять к воде?

— Опять к воде.

Они сидели, держась за руки. Метка на её ключице тихо светилась. Над морем поднималась луна — большая, низкая, золотая.

Они ушли в дом. В большую спальню — теперь уже их спальню. И впервые в жизни Вера легла спать рядом с мужчиной с ощущением, что это навсегда.