За ужином кусок в горло не лез, несмотря на день прогулки с пустым желудком. Франц поглядывал на меня с беспокойством, потом и прямо спросил, не болен ли. Уилл, напротив, умял вторую порцию кроличьего жаркого.

— Ну, — спросил он, — чего нагулял? Ничего хорошего, коли не ешь? А у нас тут светлый день, добрая минута. Да вон сам Скорняка спроси…

И точно, лекарь впервые за двое суток сидел за общим столом, не с моим братом:

— Что, Джок⁈

— Очнулся, милорд Джон, жар спал, поел немного.

Я выдохнул. Не то, чтоб я верил бредням безумной старухи, но приятно было убедиться, что она солгала. Однако Скорняк сказал это все таким тоном…

— Что не так? Очнулся же!

— Да так, как он очнулся, оно не к добру, милорд Джон. Хорошо хоть, отец Брайан здесь — пусть причастит.

А я-то ни разу не помянул родного брата в своих святых молитвах! Правду сказать, в те годы у меня выходило помянуть Патрика любым другим способом, кроме молитвенного. А вот, похоже, придется. Но, по милости Господней, сегодня это было кому сделать, кроме меня. Приходской священник отец Брайан, тот самый, следы чьего участия видал я в руинах часовни, прибыл в мое отсутствие и сейчас исповедовал Патрика Хепберна, мастера Хейлса. Тотчас словно оскомина возникла во рту. Чтобы изгнать ее, я сглотнул и окликнул кастеляна, тот сразу подволок ко мне свое брюхо:

— Священника-то кормили?

— Нет. Велел после всех дел своих, не ранее.

— Добро. И вот что еще, — хоть она и вогнала меня в дрожь, а бросить ее на произвол судьбы было не по-христиански. — На опушке леса между руслами Раули и Уайтропа есть хижина, Симс. Хижина не знаю чем держится, в таких курятниках не живут… но в ней коза и старуха. Старуха явно помешанная, надо найти ее родных. Не то будет шляться по холоду в лесу, заблудится и замерзнет… Что?

Он взглянул на меня как-то странно:

— Милорд, нет там никакого дома. Там больше ста лет никто не живет.

— Постой… а что за Алекса морили голодом в темнице прежние хозяева? Вероятно, это было при старом Ангусе?

Он посмотрел на меня еще более странно:

— Александра Рамсея, что ли? Это было при Черных Дугласах, милорд, почитай, лет двести назад…

Шепоток пошел по нижнему столу, где трапезничали рейдеры своры.

Отец Брайан свернул облачение, спрятал его в мешок, но я успел увидеть, как оно истрепано, не чета моим обновам. Также я знал уже, что прибыл он не на муле, как подобало бы святому отцу, но на крутобокой лохматой лошаденке — оно и понятно, Лиддесдейл же, какое тут благообразие. Лет ему тогда было не менее шестидесяти, но выглядел он крепко и бодро, хотя и неказисто. Он спустился из Дугласовой башни в холл шаркающей походкой, коротким взмахом руки благословил стол, ласково отвечая на приветствия, раздающиеся от встреченных ребяток, а после сел рядом со мною. На лице его, красном, обветренном, морщинистом, лучше всего, привлекательней всего были глаза.

— Это ты, что ли, будешь, мальчик, епископ?

— Положим, я.

— Надо же. А я сразу-то и не поверил. Мало ли что болтают.

— Откушать изволите, отец Брайан?

— Отчего не изволить, изволю.

Уилл направился к себе наверх. Покуда мальчишка тащил с кухни новую порцию еды и таз для омовения рук, отец Брайан успел перекинуться словом с несколькими отъявленными негодяями из наших. Прежде, чем взяться за ложку, потаж в своей миске он изучил внимательнейшим образом, а после ел да похваливал:

— И надо же, ни одной белки!

Я засмеялся:

— И у вас бывало?

— Конечно. При том Мэттьюс всякий раз уверял меня, что это крольчонок.

— Так и наказали бы!

— Всякого наказывать — наказаний не напасешься. Да и Мэттьюса я знаю уже лет сорок. Белкой больше, белкой меньше — что это такое для Господней кротости? А, раздражившись, и нагрешу. Особливо теперь, в Великий пост, ближе к Пасхе. Это хорошо, мальчик, что ты теперь тут, мне о здешних заблудших хлопот меньше. Доколь намереваешься пробыть?

— Покуда мастер Хейлс не придет в чувство.

— Скоро не придет, — отвечал отец Брайан, откладывая ложку, берясь за эль. — Оставлю тебе святой воды чуток — кропи при каждой молитве за здравие, да молись с ним вместе почаще. Ты сообразительный малый, сразу видать, ты справишься… Но у Господа небыстро решаются такие дела. А пока он в чувство не придет, займись и прочими… агнцами. Ты рукоположен ли?

— Это, что ли, агнцы? — вопросил я совершенно искренне, в изумлении обводя рукою разбредшихся по залу от стола рейдеров. — Это⁈

Рожи там были, доложу я вам! Даже братца Патрика можно было бы с большим правом назвать агнцем, ей-богу. Каждый из них возвращался из рейда хотя бы с одним новым убийством на совести.

— Что ж, если и негодяи, так не лечить их? Думай священнике как о лекаре, оно и проще пойдет… А потом, нам ли лезть поперек Христа? Господь взял с собой в рай душегуба прямо с креста за его раскаяние, откуда ты знаешь, в какой миг обратится каждая грешная душа? То-то же. Проклясть легко — любить трудно.

Я никак не предполагал вступать на избранную стезю именно здесь. Честно говоря, мне казалось, что для здешних закоснелых грешников нужен бы кто поопытней. Что им мальчишка? Именно это отношение они и выказывали все несколько дней, что я провел в Караульне.

Но отец Брайан в упор глядел на меня глазами, почти вовсе бесцветными от старости:

— А ты думаешь, за чем иным сюда призван Господом?

— Однако я думал…

— Это хорошо, что ты думал, и что в тебе нет самонадеянности твоих братьев. Они слишком полагаются на мертвое, пренебрегая живым… словом Божьим.

Я живо возразил:

— Кроме самого старшего!

— Да и самого старшего тоже.

— Вы разве застали второго графа?

— Видал один раз, Царствие ему…

— Небесное!

Мы оба перекрестились.

— Но теперь речь не о нем. О тебе. Упокоение и венчание, может быть, не твое — по молодости, но крещение и исповедь я бы вверил тебе. А кому еще? Мне седьмой десяток, а я один тут. Могу не успеть.

— Тогда как быть с теми, кто умирает? Тоже ведь не успеете.

— А они не опоздают к Господу, если и не успею. Да ни один и не уйдет истинно упокоенным, верь мне. Такая злая земля, такие люди… Исповедуй, сынок. Так им будет легче нести на тот свет остатнее.

— Давно ли здесь нет капеллана?

— С тех пор, как нет и часовни. Часовня в Ньюкаслтоне сгорела лет пять тому, да прежде того ее обокрали. А отец Мартин помер на другой год. С тех пор езжу. А это что при тебе за человек Господень?

К нам, размахивая руками, подбирался Франц. Я думал, речь и вид бывшего доппельзольднера тотчас вызовут отвращение у отца Брайана, однако старик улыбнулся и беседовал с Хаальсом добрые четверть часа.

— Я оставлю тебе все, что нужно, — сказал он мне напоследок. — Да приезжай в Джедбург, там найдешь и прочее. Не ленись. Если епископ — так и что? Думаешь прожить без трудов Господних?

— А это вы служили в руинах часовни Сулисов, отец Брайан?

— Я, кто ж еще. Что ж, если и Сулисы, и прочие черти, и не служить теперь? И они были люди, и Дугласы тоже люди… Более ведь негде. Я и крестил там, да зимою без крыши холодно. И здешняя повитуха, деревенская, ниже по Лидделу, может крестить в родах, я разрешил… коли есть угроза.

— Странный вы человек, отец Брайан.

— Сам по себе?

— Как священник. Ни разу не встречал подобного.

Он улыбнулся:

— Поживи тут с моё — и не таким станешь.

От мула в подарок он отказался, но согласился на новую лошадку, посвежей. Да на пяток ребят в провожатые. И только по его отъезду я понял, что ничего не сказал ему о Девяти камнях. А следовало бы.