Стемнело, когда я вышел из-за стола и направился в башню Дугласов. По пути от меня шарахнулся в коридоре кухонный мальчонка, сопроводив диким взглядом, но тогда я мало обратил на это внимания. Патрик действительно пришел в себя, и воняло в его покоях уже не так смрадно, как в день нашего приезда. Лекарский мальчишка возился в углу, как мышь, прибирая склянки после перевязки. Я рассматривал мастера Хейлса с некоторым чувством удовлетворения, он же с каждым мгновеньем злился все больше.

— Как ты?

— Лучше, — буркнул он, поморщившись при бесплодных попытках перевернуться в подушках. — Коновал ваш…

— Скорняк…

— Всё одно — коновал. В общем, он говорит, что жить буду.

Это несколько противоречило тому, что сказал мне сам Скорняк, но возражать тут последнее дело.

— Отец Брайан сказал мне молиться возле тебя… — Патрик скривился при этих словах. — И с тобой самим тоже.

— Дай ему Бог здоровья, святому человеку, но подалее отсюда. Время не пришло еще меня отпевать. Сам справлюсь.

— Как знаешь, мастер Хейлс.

Рожа была у него бледная до зеленого, черты лица заострились, провалы глаз казались особенно глубоки, подчеркнутые наросшей щетиной щек. И слаб был — новорожденный котенок крепче. И видно, что каждое слово дается ему с трудом, но, тем не менее, на слово Божье он готов был потратить разве что последнее дыхание. Самонадеянны, сказал отец Брайан, чересчур горды? Да, это о нас. Даже если валяемся вот этакой никчемной ветошью, только ноги вытереть.

— Как оно… всё? — спросил, тяжело выдыхая.

— Живем помаленьку. Но лучше было бы, чтоб ты встал на ноги пораньше. Мне здесь не то чтобы очень нравится — это раз, и два — есть о чем поговорить.

— Вообще не понимаю, зачем мать прислала тебя, — выплюнул он сквозь зубы.

Старое вино в новых, хотя и прохудившихся маленько мехах. Он никогда не изменится.

— Мне что? Я по тебе не соскучился, — и я пожал плечами. — Завтра же вернусь в Эдинбург, а ты тут догнивай помаленьку. Уилл тебе в костыли сподручнее будет…

Развернулся к нему спиной и ступил к дверям, но не успел:

— Стой! — донеслось из-за полога постели. И мягче. — Стой. Оставайся.

На чувства мне давно уже было наплевать, прежде всего дело и деньги:

— Я не на рожу твою пришел посмотреть, если что. Твои соколы жрут, как кони, мастер Хейлс, и нужно им закупить фуража. Желаешь — пусть поголодают маленько, но я бы занялся этим сейчас. Не хочешь, чтоб занимался я — пусть Уилл или этот твой Симс. Что с арендной платой у местных?

— Лучше ты, — он поразмыслил. — Симса путать сюда не надо, а Роберта ведь не стало. Там, в стене есть ниша за панелью. Я ничего еще не брал за прежний месяц.

Тайник действительно был — и был полон бумаг, а также хранил несколько мешочков с самым дорогим: пули, наконечники болтов, что там еще может быть ценно для моего брата… и деньги были тоже. Наскоро пересчитал добытое. В кошеле, где Патрик мне обещал сотню, не хватало ровно двадцати.

Два раза по десять.

Я глянул на него, но он уже задремал. А лекарев мальчишка в углу давненько спал, прикорнув на ларе.

На другой день морок Девяти камней растворился в рутине повседневности. Я выдал денег Мэттьюсу, потолковал с Кроу, застрял в оружейной — Франц в этих двух комнатах Тюремной башни впадал в экстаз, сходный с религиозным благоговением, он приискал тут для своей книги, своей проповеди немало добрых слов и годных клинков, и каждый опробовал на руку — как ложится. Мы с ним отошли от практики ежедневного боя, за что Хаальс ревниво корил меня, а я все обещал вернуться к полезной привычке… Уилл же занимался ребятками и конюшнями, за что я был ему премного благодарен, и расцветал за этим делом. Подошло время обеда, когда меня вызвали к воротам. Если вам не доводилось бывать в Караульне — зев ее, узкий и без того, расположен на возвышении, выше уровня замковых стойл, и перегорожен двумя коваными решетками, образующими, когда опущены, безжалостную западню для врага: в бойницы, проделанные прямо в своде ворот, в их толще, можно лить кипящую смолу на головы нападающим или осыпать их градом стрел. Так здесь и поступали с непрошенными гостями неоднократно. Да и у гостей приглашенных поджилки не могли не дрогнуть при входе под этот свод… Ныне же обе решетки были замкнуты, в клетку напросился редкостный зверь: невысокий парень, в одежде самой простой и привычной для матерого рейдера, однако с его видавшего виды боннета свешивалось три тонких орлиных пера. Плащ обшит черно-белым кантом и заколот брошью с головой сохатого. Чужак расхаживал меж решетками взад-вперед, ожидая хозяев, похлопывая хлыстом по голенищу высокого сапога, забрызганного грязью, без малейших признаков беспокойства — казалось, все это его забавляет, и только. Он окинул меня таким взглядом — и он — словно увидел нечто, на редкость знакомое. И осклабился:

— Хепберны, вы в уме ли вообще? Почему меня тут держат битые четверть часа, как рыбу, сдохшую в садке? Если хотите жить в Долине долго, следует знать соседей в лицо…

— И любить? — с сомнением осведомился спустившийся тем временем к воротам Уилл.

— Любить не обязательно, а знать надо, — отрезал пришелец.

— А ты, собственно, кто?

— Уолтер.

— Ну, доброго дня, Уолтер. А дальше?

— Скотт. Уолтер Скотт.

Он сказал это так, что словно следом за представлением всем присутствующим надлежало бухнуться на колени, но Уилла таким было не пронять. Уильям Хепберн только кивнул:

— Добро пожаловать, Уолтер.

— Вот так-то лучше.

Позже я узнал, что после того, как выжил на Флоддене, он всегда подходит к раздаче.

Его рыжие кудри тлели солнечным лучом под боннетом даже в полумраке решетчатой западни Хермитейджа — ему на вид было чуть за двадцать, и он был опасен, опаснее большинства в Средней Марке, и по власти — лорд Бранксхольм, и по нраву, и по нутру. Половина крови Керров текла в его жилах, и никто не сказал бы, что спокойная половина. То был Грешник Уот. Еще его звали Злобный Уот и Уот Вне-Закона, несмотря на юные лета. Маленький, гибкий, худой, жилистый, в точности подобный мне по фигуре. Лязгнули цепи, по жесту Уилла ближняя к нам решетка пошла вверх. Уот просочился внутрь, ступил под свод Караульни, окинув ее стены взглядом — с тем удовлетворением, с каким смотрят, когда приценяются к своему:

— Да ребят моих пустите погреться, любезные хозяева… нынче ветрено, а там их немного, дюжина-другая разве наберется, не потесним… Ну, что тут у вас случилось?

Довольно странно было бы выбалтывать семейные дела этому доброхоту с холодными глазами. И совершенно неясно пока, зачем он прибыл. Однако гость тут же с подчеркнутым простодушием раскрыл карты:

— Эндрю Керр, сын Средней марки покойного хранителя, мне сродни. Я от него, и наслышан, что в Хермитейдже не всё слава Богу. Дай, думаю, загляну, чай, не вовсе чужие — соседи. Может, чем смогу быть полезен вам… в этих краях.

— Чем именно? — прямо спросил Уилл, осматривая гостя с ног до головы. И замедлился глазами на крупной плечевой броши, и по той мелочи, что поменялась в его лице, я понял — он узнал эту брошь.

— Чем — пойму, когда узнаю, в чем дело. Каждый второй рейдер в Долине болтает, что у вас уже с неделю неладно. А вы смотрите тут на меня, как баран на колотушку в базарный день. Неладно с…? — подсказал бес Уолтер.

В конце концов, он это наверняка уже знал от тех рейдеров, ни к чему таиться. И я кивнул:

— Неладно с мастером Хейлсом. Ранен.

— Надо же. А мне сказали, он уже умер.

Обыгрывать на полшага вперед, держать лицо — всё то, что, как мне говорили впоследствии, я умел — всему я учился здесь, в Хермитейдже.

— Господь милосерд, — отвечал я с таким весом, словно Господь таки стоял у меня за спиной на подхвате с булавой в руке, а коли не Он сам, так святой Андрей.

Уолтер цепко взглянул на меня и улыбнулся. У кого другого, я слышал, от этой его улыбочки мороз по спине шел, но мне после первого графа Босуэлла было привычно, даже и не прохладно.

— В холл пожалуйте, — пригласил Уилл, вспомнив наконец о приличиях. — Сэр Уолтер…

Он совершенно точно был наслышан о нашем госте, а мне приходилось схватывать на лету. Нигде я не говорил в тот год так много, как в Лиддесдейле. И то были отнюдь не рыцарские — рейдерские разговоры. Мне пришлось учить эту манеру речи как новый язык — и новый язык тоже. Здесь говорили на смеси западного гэльского, шотландского, английского с добавлением местных воровских словечек. И долгие паузы, и многозначительные длинноты, и полуулыбки, от которых в глазах не появляется тепла. Неверно оброненное слово здесь могло стать источником кровной вражды на три поколения вперед. И никто, решительно никто не давал скидок на юность. Достаточно высок, чтоб сидеть в седле галлоуэя — уже мужчина, и отвечаешь за то, что сказал. Да, разговор с Уотом многому научил меня.