Стало быть, они здесь просто крадут. Не выжил ведь я из ума — видеть в записях то, чего нет. Но кто? Если покойник-казначей, то поделом получил он стрелу в зеницу. А если нет? Если смерть его стала для виновного удобным случаем прикрыть грешок? И оставался вопрос, кто подстрелил Патрика. Тот ли, кто знал о плутнях казначея и покрывал его? Или тот, кто понял, что его скоро возьмет за жабры мой вспыльчивый брат? В кровную вражду с Глендиннингами я почему-то не верил. Покачиваясь в седле, я думал и краем уха ловил обрывки разговоров за моей спиной — обычной болтовни болотных бойцов. И какова дерзость! Войти в покои господина и сжечь улику! Если Патрик не придет в себя сегодня же, я могу никогда и не узнать ответы на свои вопросы. Тем временем мы осмотрели молочную ферму милях в десяти от Караульни, навестили деревушку неподалеку, где скорбно чернел остов сгоревшей часовни, я сунул нос в каждую овчарню, каждый коровник, амбар, пивоварню, спешивался, говорил с местными — так, словно простая эта работа лэрда, хорошим хозяином совершаемая каждодневно, должна была приблизить меня к искомому ответу. Но ответа все не было, разве что разговорчиков в своре за моей спиной поубавилось. А потом тронулись в обратный путь. В воздухе стали скапливаться влага и холод, я плотней запахнул плащ. По правую руку лежал Уайтропский лес.

Туман пал внезапно, посреди дня.

— Поворачивать бы, милорд, — молвил Симсов Гилли, — место это недоброе.

Он уже несколько раз пытался завернуть меня в сторону Караульни, весьма бесцеремонно влезая в беседы с местными, и порядком поднадоел.

— Вот и поворачивайте к чертям собачьим, — огрызнулся я.

— И, вам видней, конечно, ваша милость епископ, но черта я бы тут тоже не поминал.

Насильник, овцекрад и убийца — я окинул молодчика взглядом с ног до головы — а туда же, учить меня манерам. Совсем, что ли, за щегленка считают? Молодой монашек, жизни не нюхавший? Племянник Симса Гилберт был только по фамилии мелковат, Литтл, а статью вроде нашего Патрика, разве что мастью светлый. Однако со своим уставом в чужой монастырь не ходят, даже если тот монастырь — рейдерское укрывище. Будь я постарше или более мягкого нрава, сообразил бы, но раздражение залило меня, как пена край кружки с элем. До Караульни оставалось миль пять, должно быть.

— Гилберт, — сказал я, — благодарю за совет, а теперь бери ребят да вали к Караульне, предупреди мастера Уилла, чтоб ужинал без меня, коли не дождется до сумерек.

Глупейшее, прямо скажем, намерение в незнакомых местах, в тумане остаться одному. Но я еще не знал обычаев этого края. Гилберт взглянул на меня, казалось, с облегчением и еще с каким-то смутным чувством, а после повернул коня и забрал своих. Порывом ветра разорвало туман, сразу стало видно Караульню и горы на западе, я запомнил направление, а после все заволокло снова.

Необычно было вдруг остаться совсем одному. Я и сейчас приписываю происшедшее лишь обостренным чувствам, но кто я такой перед Господом? Тишина охватила меня, только мягкий постук копыт да писк ржанок в тумане достигал слуха. Не только вынести ярость на вольный воздух, но и выпустить ее погулять. Я пустил коня шагом вспять течения Уайтропа, перехватил рукой «щеколду», положил поперек луки седла. Выругался, раскровив палец о наконечник болта — несильно, но чувствительно. Остановился, спешился, достал из седельной сумки ломоть ячменной лепешки и сыр — несколько крошек, замаранных кровью из пореза, просыпались на землю, есть расхотелось. Туман опять расходился клочьями и спускался в самые ноги галлоуэя, застилая мне путь, но подманивая видами близкого Хермитейджа. Лошадка всхрапывала и тыкалась носом мне в плечо, никакой опасности мы с нею не чувствовали. Мне пришло в голову по ручью дойти до леса, но я так и не понял, как лес оказался вокруг меня, а сам я — у подножия холма, Уайтропский ручей же давно пропал.

На Девять камней я вышел потому, что сбился с пути, а еще потому, что дурно заорала коза. Козу тащил на веревке прямо от ветхой хибарки какой-то парень, коза упиралась и верещала, в парня же вцепилась патлатая старушонка. Старуха выглядела — в чем душа держится, коза выглядела не лучше.

— Что здесь такое⁈

Когда я заговорил, замолчали все трое, потом мужлан вытер лоб и сказал:

— С этой поганой твари одни потравы… весь огород мне затоптала!

А мне и в голову не пришло, что на середине марта да в лесу — какой там огород, потрава какая, всё принял за чистую монету. И опустил было руку в кошель. В глазах парня загорелся понятный огонек: мальчишка, один, с конем, с кошелем. И он шагнул ко мне, бросив козу, куда быстрей, чем я сообразил про арбалет у луки седла:

— А ты тут что за черт такой выискался?

Драться на кулаках меня когда-то в прежней жизни учил Крейгс, светлая ему память, да очень давно не приходилось. С каким наслаждением я пустил в ход правую! Епископу не пристало, конечно, но что же делать. С земли болван поднялся с разбитым носом, когда «щеколда» была уже у меня в руках:

— Проваливай. Пристрелю.

Это были понятные слова. Взведенная «щеколда» прибавляет ума хоть кому.

— Ты что ж, думаешь, на вас, Хепбернов, и управы тут не найдется?

Я без спешки поднял ложе к плечу, прицелился — скота мигом сдуло с линии полета болта и вообще с глаз моих. Старуха все это время молчала. Коза, сорвавшись с веревки, бросилась в хибару, высунулась в окно и принялась изучать меня оттуда на манер черта с церковной фрески. Поэтому, когда раздался голос, я сперва вздрогнул — показалось, именно она и заговорила:

— Откуда ты, молодой лорд?

Но нет, то была хозяйка хибарки и козы. Старуха стояла в пяти шагах от меня, сгорбившись, свесив руки плетьми, рассматривая меня с не меньшим удовлетворением, чем коза.

— Из замка.

— Значит, в Караульне появился хозяин. Смотрящий. Славно, славно. Ты будешь новый хозяин? Ты не похож на них, Хепбернов.

Опять меня ткнули носом в то же, из детства — «не нашей породы», как говорил первый граф.

— Хотя я сперва спутала тебя с тем, прежним, — продолжила старуха, — сослепу. Уж не держи зла. Сложением вы словно бы одно, хоть я и не видела его молодым.

И внезапно я понял, о ком она говорит. И она!

— Я его младший сын.

— Жаль, что не старший. Ну, говори, что ты хочешь.

— Хочу?

— Зачем ты пришел ко мне?

— Я пришел? Я услышал вопли твоей козы да ругань того невежи!

Она засмеялась, от этого ветхая плоть ее, облаченная в ветхое же тряпье, затряслась, напоминая о dance macabre:

— Так значит, коза виновата! Он-то невежа, а ты, сразу видать, учен! И при том не знаешь, что это за место, голубчик?

— Я, мать, не здешний.

— Здешний или не здешний, девять камней всегда возьмут свое.

Я оглянулся. Здесь окрест не было ничего живого. Ветер разорвал туман в клочья, мы стояли у подножия невысокого холма, вершина которого, голая, как лысина старика, была увенчана низкой короной из рассеянных камней. Но ни фермы, ни деревни поодаль, ни одного признака или звука, говорившего бы о близком жилье. Ранняя весна, лужи в низинах превращают почву в топь. Взгляд мой уперся в ее скверные, явно прохудившиеся башмаки:

— Ты здесь одна живешь?

— Одна. Но мне есть с кем поговорить тут, на камнях. И они разговаривают со мной.

Случай понятный. И запустение вокруг говорило о том же:

— Мать, ты не в себе. Есть ли кто из родных, чтобы присмотрел за тобой? Если же нет, приходи в замок, кусок хлеба и кружка горячего эля неимущему найдутся всегда.

— Я одна много лет, трижды и трижды дольше, чем продлится твоя жизнь, молодой лорд. В Хермитейдж! — она засмеялась. — В Хермитейдж за гостеприимством Сулисов и Дугласов? За мной, было время, ходил один из лордов, да то не принесло счастья ни ему, ни мне. Здесь он и умер, еще прежде, чем взял его король Роберт. Я помню, как потом бедный Алекс грыз в Хермитейдже себе пальцы от голода, а дружок его Уильям, тогдашний хозяин, передавал ему иногда хлеб из золы и пепла, чтоб подольше мучался… только я одна и осталась, кто помнит это! А теперь завелся новый лорд, молодой, который зовет меня в Хермитейдж на кружку горячего эля! Ты добрый мальчик, но стены падут, если я войду.

От ее тихого квохтания — вместо смеха — пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:

— Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы — псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?

— Моя кровь? — я ничего не понимал.

Она пояснила:

— Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.

Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить — дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку — и тут же отпустила:

— Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?

— Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи — не стой на пути.

Взял галлоуэя под узцы и пошел.

Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:

— Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.

Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.

Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она улыбалась. Великое значение имеет крестное знамение: никогда не знаешь, что принесет подступающая ночь. Я занес руку…

— Креститься? Неблагословенной рукой?

И опять заквохтала. Пристальный взгляд молчащей козы из окна хибарки не отрывался от меня. Я с трудом стряхнул с себя морок места:

— Я не верю в холмы.

— Главное, что холмы верят в тебя. Убери свой крест, я не боюсь его, Господь — Он един для всех, и для меня тоже. Хочешь ли ты, чтобы брат твой жил?

Больше всего сейчас я хотел от нее отвязаться, меня начала тяготить эта встреча. Как христианин, я не желал ей зла, однако как Хепберн… ведь вопрос ее пришелся в больное место. Мой брат Патрик во свою жизнь ни разу не сделал мне ничего доброго, разве что случайно. Хотел ли я, чтобы он жил — при том, что и далее не мог ждать от него добра? От ответа не зависело ровным счетом ничего, но отчего-то ответил я так, словно все тут было правдой:

— Хотел бы.

И Бог с ним, если жизнь Патрика пройдет в блуде и пакости, но я бы ни за что не приложил руку к тому, чтоб она оборвалась. Так мне тогда казалось.

— Хотел бы? Смелый мальчик. Так дай две жизни холмам.

— Что⁈

Я не верил в духов, фейри, привидений, не имел откровений, вещих снов, не доверял предсказаниям — мне чуждо подобное дьвольское смущение ума. И непереходимую границу чувствовал хорошо.

— Две жизни, — горячо зашептала она, приближаясь, жестикулируя. — Дай две жизни! Ты никогда не узнаешь, как это произойдет, просто скажи «согласен»! Нужно две жизни, мужчины и женщины, и тогда холмы насытятся, а твой брат доживет до глубокой старости!

— Господь с тобою, женщина, ты безумна. Дай мне пройти!

Но она вцепилась в рукав дублета, как гончая в горло кабану:

— Ты же хочешь! Скажи «согласен»! Только одно слово — и смерть отпустит твоего брата! Ты сказал уже половину просьбы — скажи вторую!

— Я ничего не просил! Дай пройти, или…

Мне не хотелось бить ее, но пришлось бы, однако она отпустила рукав — и занесенная моя рука вышла в жест благословения прежде, чем я понял это сам. Но перекрестить ее, как перекрестить себя, не привело ровно ни к чему. Глаза, похожие по цвету на торфяную воду, вперились в меня чуть ли не с жалостью. На миг пронзило ощущение, что на меня смотрит воплощенная древность:

— Так тебе не сказали? Даже мать не сказала тебе? А она-то знает. Ты умеешь только убивать. Все, к чему ты прикоснешься неблагословенной рукой, прикоснешься с любовью, рассеется в прах. Твой крест не снаружи — внутри тебя… Скажи, ты согласен? Ну, что тебе стоит?

Отец Лев говорил не противоречить помешанным, это усугубляет болезнь. Лучше бы что иное пришло мне на память в тот миг.

— Согласен — с твоим безумством. Так дай же пройти…

Она все еще загораживала тропу, но тут отступила, только бросила мне, стремительно уходящему, вслед:

— Так помни! Ты обещал две жизни!

Думать надо было только о том, чтоб верно прочесть следы сбежавшей лошадки. Но отойдя уже довольно прилично, я не выдержал, обернулся. Никого не было у подножия холма, видать, убрались внутрь — и коза, и ее хозяйка. Помотал, потряс головой, перекрестился. Обычная безумная, что возьмешь.

Галлоуэй сыскался, едва лишь я вышел из леса. А Симс-то племяннику начистил рыло вдохновенно, потому что «отпускать милорда Джона ездить одного было не след».