Тяжелые шаги раздались у меня за спиной. Он мощен был даже в юности, не толст, а именно весо́м, грузен, опасен, словно медведь. И желтые огоньки в его глазах порой мелькают совершенно медвежьи. Остановился, окликнул:

— Послушай-ка, маленький кардинал…

— Ваше святейшество, — поправил я, открывая невидящие глаза.

На меньшее я был тогда не согласен.

— Ну, нет, — Патрик усмехнулся. — Я поддержу тебя в любом начинании, Джонни, но такого мешка монет не наберется у всей нашей фамилии, хоть до исподнего ободрать, ты же знаешь…

Поддержу? И от своего лица? Что-то новое от моего нового, к сожалению, самого старшего брата.

Он сделал полшага вперед на берег Тайна, я же, напротив, отступил на полкорпуса назад — предпочитаю иметь возможность для удара в спину, когда речь идет о Патрике. Но он тут же разрешил мое недоумение:

— Ты не знаешь, куда увезли мальчишку?

А, вот оно что… горячий ток опасности и запах смерти ударили в ноздри, но уже не за себя, за кровь брата моего. В этот момент я испытал столь острое искушение отпустить ему толчок между лопаток — большего не понадобилось бы на скользкой осенней глине, что несколько мгновений наслаждался одной только мыслью. Течение Тайна особенно коварно в этом месте и в эти дни. В ушах прозвучал голос Адама: «я не стану губить свою душу из-за такого болвана, как мой полусредний брат» — как будто бы это было век назад. Мертвого Адама. Кажется, я до сих пор не верил в это. Адама, который был жизнь сама и первочеловек среди нас.

— Понятия не имею.

— Мать не говорила тебе?

— Нет.

— Скажешь, если узнаешь.

— И не подумаю, Патрик. Уж, во всяком случае, худшему дьяволу в Приграничье скорей, чем тебе.

— Ах, вот как… — черные брови сошлись к переносице скорей с недоумением, но после медвежий огонек мелькнул в темных глазах. — Как бы не поплатиться, Джонни, за эти слова… больше ведь некому тебя выгораживать. Тебе придется смириться с тем, что у тебя теперь другой старший брат, малыш.

Так, как я был искушен похотью, он боролся с жадностью и жестокостью — воистину мы с ним родные братья. И, видя меня выходящим из покоев матери, счел, что я знаю ее секрет. Но знал я совершенно другое! И почти жалел его — всего одна, детская смерть стояла между Патриком и графством Босуэлл, тогда как меня отделяли бы три убийства, тонзура и верность памяти Адама. Мне было пятнадцать, я сильно вытянулся за лето, и хотя не мог тягаться в росте с ним и с Уиллом, никто не сказал бы, что против меня легко выстоять в драке — написание книги для герра Хаальса даром не прошло. Правда, полусредние еще не знали об этом.

— А тебе придется смириться, старший брат, с тем, что Адама действительно больше нет, и теперь я зарежу тебя без малейшего сомнения, не колеблясь погубить бессмертную душу.

Он молчал.

— Ибо вашими стараниями у меня нет души, Патрик Хепберн…

Имя, втройне ненавистное мне.

Имя моего отца, имя моего второго брата, имя моего племянника.

Моя рука откровенно лежала на рукояти даги за поясом — и при первом же угрожающем жесте сталь вошла бы ему в грудь без колебаний. И мне было все равно, что за тем последует… Но Патрик, мастер Хейлс, вдруг расхохотался и шагнул ко мне, похлопал по плечу:

— Достойный ответ, Джон Хепберн, наконец-то достойный ответ!

Он, все еще смеясь, поднимался по склону к воротцам в стене, я же остался на берегу, глядя в водоворот свинцовой, мутной воды в реке, думая только о том, как по-разному понимаем мы человеческое достоинство.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хаддингтон, сентябрь 1513

Волынщики играли новое — «Пробито сердце твое, Адам». Медленно, без спешки двигался мертвый Босуэлл вдоль русла Тайна в свой последний поход в сопровождении лучших из нас — королевского конюшего сэра Адама Хепберна Крейгса и королевского казначея, благочестивого епископа Островов милорда Джорджа Хепберна. Ехали шагом, Уитсом в голове колонны, мы с Уиллом по бокам, охраняя не только тела, но женщин, а Патрик с ребятами из гарнизона Хейлса держался в хвосте. И пока мы так приближались к Хаддингтону, к нам, в наш поток то и дело вливались ветви фамилии — из Болтона, Бинстона, Ролландстона, Крайтона, Крейгса… Не было только ваутонских. Все же, в ком горела честь рода, присоединялись, чтобы проводить главу семьи на обратную сторону Луны. Мне всегда казалось, что для Хепбернов должно быть отдельное вместилище именно там, за гранью смерти. Потому что куда нам, Господи, в рай…

Отец Джейми благословил меня. Обитель подождет, лампады «Светоча Лотиана» не нуждаются в торопливости, да и дороги теперь неспокойны. Кому, писал он, как не тебе, сделать это — со всей присущей тебе любовью к брату. Любовь? Моя любовь закончилась там, в часовне Хейлса. То, что я вез, не имело отношения к любви, только к тлену.

Церковь Девы Марии в Хаддингтоне огромна — говорят, что это самая большая приходская церковь Шотландии. Длиною нефа ее превышает только Сент-Джайлс в Эдинбурге. Не зря же первый Босуэлл выбрал именно это место для упокоения, не зря тут лежат наши со времен битвы при Оттербурне. Адам и Патрик, и снова Патрик… и вот теперь снова Адам. Я делал все, что нужно. Я подал невестке руку сойти с седла. Я, говорят, распоряжался разумно, достойно, весомо — несмотря на юный возраст — и все дивились моей стойкости, свету моего благочестия… Я же ничего не помню.

Литургическое облачение с чужого плеча. Хорошо, что настоятель и священник отец Роберт не выше меня ростом. Первый раз прозвучавшее под сводами церкви — и в моей жизни — «милорд Брихин», и я не сразу понял, что он обращается ко мне. Кажется, он был против, несмотря на то, что тоже Хепберн, однако Уитсом не стал слушать возражений. Если я боялся, что забуду слова службы — этого не произошло. Оказывается, если много раз служить над покойными в монастыре — а у францисканцев отпевали и сирых, и сильных — совершаешь нужные жесты, говоришь латинские слова, почти не думая. Мне тогда не нужно было думать, я очень боялся остановиться и понять, что тут всё всерьез. Вероятно, это все же выглядело довольно жалко, несмотря на помощь настоятеля и Уитсома. Ну что ж, зато сына Адама я проводил уже как подобает.

Вечный покой даруй им, Господи…

Какого еще покоя, если в их лицах уже нездешнее, то, чего я не могу коснуться словами, то, чего Агнесс не может превозмочь силой своей любви? Ни Адам, ни те двое не похожи на самих себя. Дело ли в том, что тлен разрушает оболочку, или в том, что душа отлетела? И что такое душа?

Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй их грешных…

Какие грехи за душой у Джорджа, епископа Островов, исповедовался ли он, выходя в бой? Или только утешал души паствы, пренебрегши своей? О чем умалчивал сэр Крейгс, конюший, верный сподвижник первого Босуэлла? И чем успел согрешить мой брат? Он-то даже не вступил еще на тропу подлинного греха взрослых. Он так и останется во мне образом рыцаря, которого не сломила вся пошлость бренного мира.

Детский хор вступил в градуале, один из голосов надломился, сорвавшись, и женщины в церкви заплакали, словно эта ошибка маленького певчего обрушила невидимую стену, и наконец стало можно горевать. Моя невестка в багровом трауре стояла одна, не опираясь на руку камеристки, и в лице ее не было слез, но глаза занимали пол-лица — она не плакала, нет, но смотрела на Адама, только на него, каждую минуту, не отводя взгляда — до того, как его отнимут у нее навсегда.

Избави, Господи, души всех усопших верных… Избавил бы кто-нибудь меня от этих воспоминаний. Души уже отлетели, они предстанут пред Господом дать ответ, а я остаюсь здесь, и что дальше? Если бы не необходимость говорить должные слова, я бы признался, что мне страшно.

День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и бранного крика против укрепленных городов и высоких башен.

Я служил в тот день не для себя, и даже не для них, и не для оставшихся — тоже. Надо понимать, что разорение стояло не только у наших врат, но по всей стране, против укрепленных городов и высоких башен. И здесь, в Хаддингтоне, отпевал я не только брата и дядьев, но и тех, кого привезли с ними вместе в Хейлс на подводах, кто умер под ножом Скорняка или от ползучей горячки после, и тех, кто без всякой помощи и поминовения остался гнить на Флоддене также. Да, было чувство, что все мы стоим на краю.

Смерти не будет, застынет природа, когда восстанет творенье, дабы держать ответ перед Судящим.

Смерти не будет. Это необходимо повторять, когда думаешь о конце, но по сей день эти слова вселяют в меня лютый холод. Смерти не будет, как не было у меня жизни — каждый росток ее обрывался Создателем безжалостно раз за разом. Или же смерти не будет, но настанет жизнь — когда я наконец сорвусь, перейду эту грань?

Вспомни, милостивый Иисусе, что я — причина Твоего пути: не губи меня в тот день.

Утешительно думать, что есть некто, любящий тебя — когда ты утратил любящих. Что есть некто, кому до тебя есть дело — когда тебе самому до себя дела нет.

Молю, коленопреклоненный, рассыпалось сердце в прах, яви заботу о моем конце.

Тот день был и моим концом также.

Милосердный Господи Иисусе, даруй им покой!

Уитсом перевернул страницу молитвенника, указал мне глазами… и мы продолжили. Ноги у меня подгибались, руки не слушались, облачение жгло, но я служил — в первый раз, как в последний, именем и памятью моей любви к Адаму. На оффертории гимн Ave Maria взлетел вверх тысячью ледяных игл, истовыми стрелами, весенними побегами мальчишеских голосов хора, и меня качнуло, словно мозаичный пол у алтаря дрогнул подо мной. С хоров пели Sanctus, возглашали осанну, огромный неф хаддингтонской Девы Марии звучал, как огромный орган, не только пением, но плачем, дыханием, горем. Отец Джейми прав, именно мне следовало проводить Адама в последний путь. Я любил его больше Бога, я предал его в сердце своем ради земной любви, как Петр предал Иисуса из страха, и вот оно, мое воздаяние. Преступление моей матери вернулось к ней телом старшего сына, мое же еще не оплачено, полностью не свершено. Покой необходим не только мертвым. Необратимым прозрением, словно заглянув в душу каждому, стоящему под кровлей церкви, вдруг понял я, что всё вот-вот обрушится, как хрупкий край берега под ударом новой, громадной волны. Да, я служил тогда о нас всех, служил о себе, как будто бы знал свой путь наперед. Честнее я не служил никогда.

Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да воссияет им…

Аминь!

Вся церковь выдохнула это слово вслед за мной в едином порыве. Время, текшее доселе через меня, остановилось. Я обвел глазами неф, словно очнувшись, и увидел всех: и леди-мать в черном, и отца Роберта с измененным лицом, и кузена Уитсома, нахохлившегося печального дрозда, и брата Патрика, повзрослевшего лет на десять, и брата Уильяма, словно придавленного плитой. И еще без числа родичей и кинсменов, заполонивших церковь. И кожей ощутил толпы тех, кто сейчас наполнил паперть и двор церкви, кто стоял на ступенях храма, сняв шапки, заливаясь слезами, повторяя слова молитв.

И увидел Агнесс, стоявшую посреди всего этого в одиночестве, облитую багровым бархатом, словно она была в загустевшей крови с головы до ног — и даже не мог подать ей руки.

Мы оба смотрели в застывшее лицо Адама, и взгляды наши преломились — как в тот день, в Хейлсе, впервые, когда он поднял ее на руках.

Потом его опустили в склеп.