Та четверть часа, что я снимал с себя облачение, оказалась наполнена смыслом. Не видел, была ли на службе, но снаружи она нас подстерегла. Ее мужа похоронили вчера, и Джоанна Ситон стояла сейчас, преграждая путь моей матери. И к моменту, когда подошел я, в глазах ее билось отчаяние. Чувство, необычное для нашей Джоанны. И вот над могильными плитами отца и брата я думал, как рано возносился в гордыне своей, рассказывая первому Босуэллу о той новой жизни, что станет прекрасна после его ухода.

Все только начинается, да. И начинается вовсе не то, о чем мне грезилось.

Вуаль на чепце Джоанны колыхалась от ветра как штандарт рыцаря, из украшений ее наряда был только крест на груди. Флодден разбил нас, но на обломках семьи оставалось трое, эта поросль со временем поднимется, а что у нее? Куда более шатко: Джордж, ее муж, был единственным наследником рода, на руках у вдовой леди Ситон — сын и двое дочерей, младшей нет и года. Если я верно понимаю Джоанну, от отчаяния она сразу же перейдет к нападению.

— К кому я могу обращаться как к главе семьи? Вероятно, теперь это… ты, Патрик.

Что ж, я не ошибся. И что это, презрение? К Адаму она бы никогда не посмела обратиться в подобной интонации, Адам умел поставить себя, а Патрик… что с него взять? Никто никогда всерьез не думал, что однажды он окажется тут за всё в ответе.

— Разговаривай со мной, Джоанна, — раздался обманчиво ровный голос нашей матери.

Но вдова Ситон даже не взглянула на леди-мать:

— Я требую от тебя справедливости как от брата. И возвращения моего достояния, которое не вернул мне покойный граф. Надел и мельница Уинтона были частью моего приданого, определенного еще отцом.

Патрик, мастер Хейлс, стоял, нахмурившись, положив руки на пояс. Пребывание на месте главы семьи давалось ему явно трудней, чем он ожидал. Куда проще быть опекаемым младшим братом Босуэлла, чем отвечать за дела, незавершенные Босуэллом при жизни. Но отвечал он сестре на диво взвешенно:

— Если этого не сделал Адам, почему ты думаешь, что это сделаю я? Он был более осведомлен в делах имущества, и я не стану менять его решений теперь, когда его тело только что предано земле.

Они обменялись взглядом с матерью.

— Я не знаю ни одного документа, подписанного моим покойным супругом и господином, мир душе его, — мать перекрестилась, — который указывал бы на передачу Уинстона тебе, Джоанна.

Та побледнела:

— Вы лжете, леди Маргарет, и знаете, что лжете! И лжете над могилами мужа и сына! Это неслыханно! Патрик? Ты же сам помнишь, этот разговор был при тебе? Уилл⁈ Неужели вы дадите своей матери обобрать меня… вы, мужчины⁈ Скажите правду хоть ради крови нашего отца!

Оба отвели глаза и промолчали, Уилл переступал с ноги на ногу, словно медвежонок странствующего акробата, ему было мучительно неловко. Орлиный профиль вдовы Ситон впервые обратился ко мне:

— Тебя, Джон, я даже не спрашиваю…

Я, между тем, восхищался — отнюдь не нашими семейными узами, но тем, как мать держит удар. Ничто и никогда не могло свернуть Маргарет Хепберн, дочь горца и принцессы, с намеченного пути, куда бы он не пролегал. Но ей и того было мало. Мало одержать верх, надо еще сохранить приличия, видимость согласия. Истина ничто, приличие всё:

— Я скорблю вместе с тобой о твоей утрате, Джоанна. Неужели ты не скажешь и мне того же, как оно приличествует доброй христианке?

Но доброта — это не про Джоанну, даже в виде метафоры:

— Господь наказал вас за ваши грехи, леди Маргарет.

И тут, конечно, она торжествовала одно мгновение, достаточно долгое, ибо на лицо леди-матери пала глубокая тьма, а после Маргарет Хепберн ответила:

— Я прощаю тебе хулу и неправедные обвинения, Джоанна Ситон, ради скорби твоей. Быть может, мы не станем обсуждать дела имущества на паперти, словно нищие, скандалящие из-за скудной милостыни? Быть может, ты отправишься с нами в Хейлс достойно помянуть брата и родичей?

— Я не вернусь в Хейлс, покуда там правите вы.

— Тогда ты не вернешься в Хейлс никогда. Не следует пренебрегать родней теперь, во дни потерь, Джоанна Ситон.

— Есть и иная родня, кроме вас, — отрезала сестра, махнула рукой кинсменам и, не оглядываясь, спустилась с паперти, втащила змеиный трен вдовьего платья в паланкин.

Мать хладнокровно взглянула ей вслед, а после дала приказ отправляться.

В молчании мы возвращались в Хейлс. Волынщики играли новое, но я не разбирал тему, голова моя гудела, меня потряхивало, хотя и отпускало с каждым футом удаления от ворот Хаддингтона. На Агнесс я старался не смотреть. Совершенно ни к чему мне было смотреть на вдову брата моего. Я пялился в холку своего жеребца, тем неожиданней мне оказалось, когда конь всхрапнул, чуть не врезавшись головой в едущих впереди… мы встали в полумиле от города, но почему?

На первый взгляд не меньше пяти дюжин всадников, и вид у них отнюдь не мирный. На штандарте — наши львы, стропила и башня. Ваутоны, те самые, что пренебрегли и клятвой, и погребением. И не было теперь Крейгса, чтобы их уговаривать. В голове отряда — рослый мужчина за тридцать, крупный, в боевом джеке, в стальном боннете… как не на похороны явились, сучьи дети. А они и впрямь явились не на похороны — теперь, когда за нашей спиной не стояло старших. Внук Дэвида-дьявола, сын коварного Кентигерна, то был Патрик Хепберн Ваутон Лафнесс собственной персоной. Черный — на белой лошади. Однако, какова наглость!

— Кузен Лафнесс… — медленно произнес Патрик.

Они смотрели друг на друга довольно долго, и на загривке у меня вставали волоски от змеящегося в воздухе, подобно запаху конского пота, напряжения.

— Кузен Хейлс, — отвечал Лафнесс.

Это не было похоже на приветствие. Более того, он не оказал должного уважения двум вдовым графиням, словно их тут и не было вовсе.

— Кузен Лафнесс, — повторил Патрик, — я принимаю твои извинения за опоздание на погребение моего брата, а также моих дядьев, один из которых — твой тесть… хоть это было и не по-христиански. Но сегодня не день раздоров.

Лафнесс кивнул, и пятеро его ребят приняли из нашей колонны Хелен Хепберн, нашу двоюродную сестру и дочь покойного Крейгса. Хелен, старательно не глядя на нас, отбыла под сень мужниного штандарта.

— Однако у тебя еще есть время сопроводить нас в Хейлс и помянуть родичей, как подобает…

— Я не приносил извинений, — отвечал Лафнесс, смиряя беспокойного галлоуэя под собой, высматривая среди нас кого-то еще. Вот нашел, и темный взгляд его загорелся… а потом взглянул-таки на моего брата и улыбнулся. — Я пришел сказать тебе кое-что, Патрик Хейлс. Времена меняются, Господь косит жатву, но Ему, безусловно, видней. Вам в Хейлсе давненько не хватало смирения, это ли не урок? Из сильных мужчин я нынче в нашем роду старший, вам пора потесниться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вам много, а нам мало. Ваутон перерос старую башню и скромный кусок земли. Зачем вам столько, особенно теперь, когда некому защитить ваше достояние? Подели́тесь. Отдайте мне Крайтон.

— С чего ты взял, что я передам тебе хоть что-то из достояния моего отца и брата, Лафнесс? — судя по обманчиво мягкому тону, Патрика начинала мрачно веселить вся эта история: не успел выйти из церкви с похорон Адама, как его уже дважды попытались ограбить. — Если я что кому и передам, так всё в целости и сохранности моему племяннику, третьему графу Босуэллу, к его совершеннолетию, пока же…

Лафнесс только осклабился:

— Сосунок. Не ты ли сумеешь удержать и людей, и власть? Кем ты был при твоем отце? Мальчиком на побегушках? Тебе еще пару лет прятаться за юбками старухи. Тебе не справиться.

Ой, зря он это сказал моему брату.

И выражение лица «старухи» переоценить было трудно.

— Прости, сестрица Хелен, — беззаботно и легко отвечал мастер Хейлс, глядя мимо Лафнесса, — не хотелось мне делать тебя вдовой на похоронах твоего собственного отца, а придется…

Но Ваутона Лафнесса юношеской бравадой с толку было не сбить — опытный приграничный рейдер, стреляный ворон, он слушал Патрика не больше, чем сонную осеннюю муху, повисшую в тусклом воздухе у шеи коня. Тем паче, что видел уже среди нас свою цель.

— Я буду лучшим графом, чем этот ваш младенец. И лучшим ему охранителем. А чтобы вы разумно вернули мальчика на землю его отцов, куда бы там его не задевали… мы пригласим к себе погостить его прекрасную мать… да, кузина?

Он смотрел на Агнесс, и к ней направил коня. В глазах ее плеснул ужас.

Не сговариваясь, молча, Патрик с Уиллом сдвинули коней, прикрывая собой вдову брата. И тут стало понятно, что сыновья Босуэлла ходят на похороны в полном боевом, не исключая и бастард. Да, и даже его милость новоявленный епископ Брихин, к вашим услугам. Господь ты Бог милосердный, как же мне хотелось вломить по наглой роже кузена Лафнесса, который нарывался еще при Адаме, но нарвался именно сейчас. Однако люди Крейгса встанут за дочку Крейса, и им помогут ребята Ваутона. За нас Хейлс, Уитсом и, возможно, Ролландстон. Беда в том, что разрастание гнили происходит мгновенно. Мы не то чтобы в западне, но определенно на пороге бойни среди своих.

Дрозд Уитсом привстал на стременах, гневно раздул черные перья праведного одеяния, воздел правую длань и прошипел:

— Ваутон! Прокляну!

— Господь милосерд! — отвечал тот насмешливо. — Не ты один, Джеймс, знаком с Ним накоротке!

Патрик Хепберн Хейлс приопустил голову, как бойцовый пес перед дракой. Вынул клинок, провернул его кистью от себя, легко, словно играючи. Вторая рука его сама собой легла на рукоять «щеколды» у седла. В темных глазах блеснул желтый огонек:

— Вы отправитесь в Хейлс, войдете в ворота, как подобает, ваунтонские ублюдки, и помянете моего брата. И принесете присягу на верность моей матери во имя моего племянника… или я вас в землю врою, скоты! Сколько вас тут ни на есть… Не будь я сын Босуэлла! Иду навстречу!

И мы с Уиллом гаркнули хором то же самое в едином порыве. Больше всего меня удивляло потом, с какой готовностью наш зов подхватили мирные клирики Джеймса Уитсома — тонзура не лечит Хепбернов.

Но Господь, как точно подметил Ваутон Лафнесс, сегодня был милосерд и решительно не намерен допустить братоубийственной резни, хотя лично я горел желанием проверить пару приемов Франца на дорогом кузене.

— Хоум! Хоум! Хоум! — раздалось тут в хвосте колонны Хепбернов Хейлса лютое гиканье. У наших кузенов боевой клич простейший. Алекс Хоум с братьями были на отпевании в церкви Девы Марии и вот нагнали нас на дороге из города. Никогда в жизни я так не был рад чокнутым Хоумам, как в тот день. И с открытым злорадством наблюдал, как меняется в лице самодовольная тварь Лафнесс. Алекс унаследовал от деда титул хранителя Восточной марки, и Хоумы не родня Лафнессу, а только нам. Джеймс Уитсом — клерк Его величества, даром, что новому величеству от роду чуть больше года. Сила и закон на нашей стороне. Затей Лафнесс близкородственную вражду теперь, при них, ему никогда не получить ни куска нашей земли законным путем. Он стух, как угорь на солнцепеке, разве что не вонял. И, едва завидев Алекса, снялся с места и был таков. Вот уж по кому на поминках точно скучать не будем.

— Я что-то пропустил? — весело вопросил бравый лорд Хоум.

Пятью годами постарше Патрика, яркий темный шатен, масляные орехового цвета глаза. Он и в седле сидел так, чтоб был виден гульфик — но, что и говорить, наездник был отличный.

— Отчего же… — бесконечно любезно отозвалась леди-мать. — Напротив. Вы, Алекс, вовремя всегда.

Хоум раскланялся, свистнул своим перестроиться, и его ребята усилили наш авангард. В Шотландии и с похорон, и на похороны — как на поле боя. Леди-мать со значением взглянула на мастера Хейлса, пока конь Патрика трусил рядом с ее возком:

— Теперь ты понимаешь, Патрик, как верно я поступила…

— Да, матушка, — отозвался тот.

Но я видел, что думает он о другом. Видел я также, что на самом деле эти слова были сказаны для Агнесс. Невестка вцепилась в поводья своей лошадки мертвой хваткой, руки ее дрожали. Я кивнул слугам пересадить ее в повозку к матери, спешился, подставил руку сойти с седла.

И голова моя закружилась.