Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1528

Уже несколько дней молодой граф Босуэлл, как тень крыла птицы возле лица, ощущал невидное, но ощутимое благоволение сестры регента, прекрасной леди Глэмис. Патрик не мог бы сказать, в какой час это началось, и в чем именно точно проявлялось, однако что-то определенно переменилось: однажды она оборвала язвительность леди Флеминг на его счет, в другой раз именно его попросила подать оброненную муфту… И поймал себя на том, что уже думает о леди не в полной мере, как о враге. Да и кто, в конце концов, в ответе за свою кровь по рождению и за брата своего? Уж точно не женщина. Питтендрейку, к примеру, будь он сто крат к нему более дружелюбен, он не поверил бы ни в чем и никогда, но ей… Что в том, что ей выпало родиться в фамилии Дуглас? На такой красоте не может быть вины. Ему нравилось, как она улыбалась ему теперь — украдкой, когда не видела эта жужелица, леди-казначейша, когда ни дяди, ни трёх братьев ее не случалось поблизости. Столько очарования и тепла… Конечно, Дженет Лайон порядочно старше, но какое это имеет значение, если леди пожелает утешиться? Мужа ее при дворе нет, не о чем беспокоиться, а эта медовая рыжина Саломеи в ее волосах… о! И при мысли, как стал бы он осуществлять утешение, граф даже слегка смутился.

Шли четвертые сутки отсутствия епископа Брихина в Эдинбурге.

— Так, значит, я наскучил вам, дорогая?

Брови, слегка сходящиеся на переносице, говорят, по приметам, либо о непреклонности нрава, либо о неумолимой воле. Глаза… глаза очень проницательные и очень непроницаемые к любой сторонней догадке. От этого тона мороз по коже пошел бы у любого, и даже леди Глэмис ощутила поцелуй, незаметно для прочих пришедшийся в обнаженную шею, под откинутой вуалью чепца, скорей как прикосновение холодного лезвия, а не губ.

— Господь с вами, Джеймс… с чего вы взяли?

— Вы настойчиво строите глазки мальчишке Босуэллу, Дженет, хотя по возрасту он годится вам в сыновья. Обратите свое внимание лучше на дядю-епископа… Ах да, регент предусмотрительно сослал его подальше от двора.

— Вы полагаете, я могла бы спать с духовным лицом⁈

— Я полагаю, вы охотно выполняете приказы брата, только и всего. Не то, чтобы я разочарован, Дженет, однако наше знакомство было весьма приятным… временами.

— Было, сэр Джеймс?

— Было, леди Дженет.

— О нет… — и она смотрела на Джеймса Гамильтона Финнарта снизу вверх, морская фея Танталлона, зелень лета, безумство мая, несказанная глубина нежности, — о нет, Джеймс, неужели вы оставите меня из-за пустого подозрения, из-за ревности самой глупой?

Военный вождь семьи Гамильтон, старший и любимый сын графа Аррана… чуть наклонился к даме, еле слышно шепнул на ушко:

— Я никогда не ошибаюсь в своих подозрениях… и не становлюсь в очередь, леди. Мое почтение.

Ощущая, как гнев поднимается в глубине души, смотрела вслед ему Дженет Лайон, леди Глэмис. Мужчины! Господи ты боже мой, как ей наскучило быть орудием в руках этих несмышленышей, полных похоти и тщеславия — всего лишь. И этот такой же, как и все прочие… так пусть идет, хотя бы и в преисподнюю! Теперь она была в подходящем настроении, чтоб сделать то, что и требовалось.

Накануне отпущенный королем заполночь после охоты вблизи Масселбурга, в тот день граф Босуэлл и на скалу явился, припозднившись — слегка помятый, с глазами, полными невыветрившегося сна, и вид имел куда более детский и беззащитный, чем обычно. При входе он едва не влетел в грудь Финнарту, покидавшему зал вместе с кинсменами — тот смерил его ироничным взглядом с ног до головы, но, поскольку Брихин велел быть с Гамильтонами безусловно почтительным, то и граф первым отвесил поклон. Короля в холле не было — и Патрик Хепберн уже было махнул рукой пажу Его величества, подзывая, намереваясь пройти в приемную, когда грубая сцена привлекла его внимание: изящная, полная гнева женщина против широкоплечего, могучего мужчины, чья власть в Шотландии была сейчас равна королевской…., а то и выше королевской. Эти двое были видны издалека, даже если б не столь слышны.

— О нет, вы не заставите меня участвовать в этой мерзости! Хватит! Довольно! Вы… от вас все несчастья моей жизни, Господь свидетель! Кроме алчности, злобы, жестокости самой гнусной — что еще есть ваша душа, господин регент? Я не останусь при дворе, где вы день за днем делаете посмешище из моей чести… из чести моего мужа!

Скорая оплеуха была ей ответом. Пользуясь тем, что король покинул холл, Ангус не слишком сдерживал себя ради пристойного поведения даже и в семейном разговоре.

Леди схватилась за щеку, на которой алел след от ладони.

Глаза зеленые, зеленей майской листвы, наполнились слезами:

— Как же я вас ненавижу! — от всего сердца сказала Дженет Лайон брату. — Будьте прокляты!

Вихрем развернулась она на месте, в жестком шелесте юбок направилась к выходу из зала, едва не сбив с ног замершего на месте, завороженного графа Босуэлла, изумленного и расколом в стане врагов, и интимностью сцены.

— Вернись, Дженет! — произнес Ангус, не повышая голоса. — Вернись немедленно.

Но еще прежде, чем Патрик Хепберн успел понять, что к чему, на сгиб его локтя опустилась маленькая рука Дженет Лайон:

— Я уезжаю! Посмейте только остановить меня! В Шотландии есть еще рыцари, способные вступиться за честь дамы! — и умоляющий взгляд в лицо молодому Босуэллу. — Ведь могу я обратиться к вам за защитой? Вы сопроводите меня домой?

Прежде, чем успел ответить, Дивный граф был увлечен прочь прекраснейшей женщиной из всех, кого ему доводилось видеть в жизни.

Граф Ангус, глядя им вслед, коротко улыбнулся.

Обнаружить себя не только во вражде с регентом королевства, но и единственным защитником его восхитительной сестры — это требовало осмысления, но вместо того Патрик Хепберн вынужден был принимать решения, причем, делать это стремительно. И десяти минут не прошло, как он уже верхами сопровождал леди Глэмис, спускавшуюся со скалы в город, а также внимательно слушал, как та изливает попутчику душу. Какой простой, чувствительной, нежной оказалась в частной беседе жена лорда Глэмиса, не связанная условностями этикета, более не должная в присутствии брата разыгрывать надменную придворную прелестницу! Слезы были на ее ресницах, голос ее переворачивал душу.

— Бог ты мой, — говорила она в отчаянии, — когда бы знали вы, граф, что такое быть сестрой Ангуса… что такое быть женщиной семьи Дуглас вообще! Мне еще повезло, а Элизабет? Он силой выдал ее за это ничтожество, за Джона Хея!

Шериф Твиддейла и Пибблса, дядя Рональда, отметил про себя Патрик. Не слыхал, чтоб Хаулетт Хей отзывался о дяде подобным образом… На мгновение затеплилось в нем недоверие к излияниям леди, однако оно быстро было заглушено общим впечатлением дня и самой собеседницей: страдающей, оскорбленной, взывающей к нему, как к единственному честному человеку при дворе. Это пьянило. Как пьянил тот взор, каким Дженет Лайон смотрела на него — словно на взрослого мужчину, которого уже избрала себе господином. Она смотрела, как отдавалась… Господи ты Боже мой! Он помотал головой, чтоб слегка прийти в себя, заплясало страусиное перо на боннете, и тотчас леди прервала откровения, вздернула яркую бровь, взглянула — как кислотой облила:

— Как? Вы, граф, мне не верите⁈

— Господь с вами, леди Дженет, — отвечал совершенно искренне, — как себе самому!

Вдова Ситон не могла бы отчетливо признаться и себе самой, зачем направляется теперь к дому Глэмисов. То, о чем Джон просил ее… ведь она впрямь не обещала присмотреть! Несколько дней подряд не обращала она внимания на настойчивые попытки леди Глэмис нанести визит, именно тогда, когда племянник находился под ее кровом, а что там происходит за пределами Ситон-хауса — уже ведь не ее печаль. Но кларетинки были глазами и ушами вдовы, как нищие и монахи — глазами и ушами ее младшего брата, и послушница нашептала ей, мол, капеллан короля сегодня сболтнул викарию Сент-Джайлса о странном… и вот Джоанна Ситон, в паланкине, облаченная в свое лучшее платье черного бархата с лифом, полностью подобным мужскому дублету, спешно направляется в Глэмис-корт? Только неясные подозрения вели ее, хотя — не столь уж неясные, если взять в расчет характер ее вторых родственников. Однако провидение избавило вдову Ситон от раздумий, как поступить, ибо прямо сейчас из-за поворота на Хай-стрит, вздетый на копейном древке, выплывал слишком знакомый герб — пара львов, стропила, червленая роза на алом поле под епископской митрой… впрочем, он всегда был везунчиком, ее младший.

И черная перчатка из тонкой лайки показалась в окне паланкина, окруженного уже людьми Хепбернов, махнула белым платком. Джон Хепберн наклонился с седла к леди, при этом движении еле слышно скрипнула шнуровка укрытого сутаной джека — и этот жест, и этот звук равно напомнили Джоанне их покойного отца. Джоанна смотрела в лицо — и не находила сходства, но только черты ненавидимой мачехи, Маргарет Гордон, потом наконец сказала:

— Джон, твой племянник у нее.

— Наш племянник.

Она не обратила внимания на поправку, усмехнулась:

— Говорят, это была такая дивная сцена, какой не купишь у лучших комедиантов. Спеши. И пусть он в рот ничего не берет в доме Глэмис. Ни еды, ни питья. То же могу сказать о доме провоста Килспинди.

— Джоанна…

— Джон?

— Благодарю тебя.