Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Глэмис-корт, апрель 1528

Леди ходила от стены к стене в узком садке приемной, похожей на уютное гнездышко, предназначенной явно более для утех, нежели для приемов. Низкие скамейки обиты бархатом, и трон тут только один — резное кресло для госпожи, в которое она опустилась почти без чувств, в полном отчаянии. Служанки отосланы спешно паковать вещи, упирающийся мальчишка выведен вон от матери переодеваться, по всему дому поднялась суматоха близкого отъезда.

— Разменная монета, рабыня на продажу — вот что такое была я всегда для Арчибальда, вот что такое для него все мы… и теперь еще причиною злобы — именно вы, Босуэлл! Знаете ли вы, почему он гневался? Я отказалась заманить вас в ловушку, граф, и оттого мы в опасности — вы и я, мы оба! И единственный человек теперь, кто может дать нам убежище — мой доблестный муж! Единственное место в Шотландии, где нас примут, не опасаясь гнева регента — это Глэмис-касл…

Жестом она пригласила графа Босуэлла к себе ближе, сжала руку молодого человека, а там и забыла отпустить, словно черпая силу в его тепле, сочувствии, молчаливом одобрении.

— Но как я могу отправиться на север одна, я, слабая женщина, вдобавок, с ребенком на руках… без охраны, без поддержки и защиты мужчины? Ибо, уж будьте уверены, мой милый братец, сотня чертей ему в печень, постарается меня задержать! О, Джон Лайон — достойнейший человек, но как до него далеко… Босуэлл, помогите мне добраться домой, умоляю вас, я более не в силах оставаться в Эдинбурге! Здесь гибнет сама душа моя, горит, как в огне чистилища!

Зеленые глаза были близко, совсем близко, и влажный тонкогубый рот, похожий на открытую рану, на ту самую бездну, что всякая дочь Евы прячет от мужчины, открываясь лишь в интимный момент…

— Едемте сегодня! — жалобно попросила она. — Едемте теперь, граф! Вы один не побоитесь противостоять моему брату, я знаю, ваша юность — порука вашей храбрости… ах, благородный друг мой!

Зеленые глаза близко.

Не чуя под собой ног, падая в бездну, ощущая крылья за спиной, Патрик Хепберн опустился перед дамой на одно колено.

— Его преподобие епископ Брихин! — возгласил мажордом.

Он возник на пороге комнаты, как возникал всегда — ниоткуда, бесшумно, в тот момент, когда его присутствия никак нельзя было ожидать. С ощущением, словно окатили ведром ледяной воды, словно разбудили посреди пьянящего, но тяжкого сна, Патрик Хепберн смотрел на дядю, на собеседницу, вокруг себя… а его высокопреподобие тем временем говорил так, словно никакой странности не было в том, где, с кем и почему он нашел молодого графа, тоном самым добросердечным:

— Сожалею, леди, но принужден именно теперь взять от вас моего племянника, он неотложно нуждается в добром слове пастырского наставления.

— Быть может, вы и мне не откажете в пастырском наставлении, епископ? — не без иронии осведомилась Дженет Лайон. — Мудрое слово полезно любой душе и в любой час.

Смотрела она на Джона Хепберна так, словно рука ее при этом лежала на промежности праведника. Серые глаза Брихина смеялись, но в словах и манерах он остался крайне серьезен.

— Никогда еще не получал более заманчивого предложения, леди Глэмис, — молвил железный Джон. — Но убежден, ваш дядя, настоятель Холируда, справляется с этой задачей куда лучше меня. Сейчас же позвольте принести извинения — за себя и за племянника — и прервать визит…

Боже, думала леди, Арчибальд явно недооценил эту парочку — смазливый мальчишка и умница-священник. Какая глупость, что засада устроена на выезде из города, не возле ее подворья! С истинным мучением кошки, уже державшей в пасти мышиный хвост и все-таки упустившей добычу, смотрела Дженет Лайон в спину праведному епископу, когда мажордом закрывал дверь ее дома за обоими Хепбернами.

— Вы? — приветствовал Брихина любимый племянник, когда Глэмис-корт остался уже далеко позади. — Когда ж я уже от вас избавлюсь!

Но слабый оттенок облегчения в голосе сказал епископу, что парню было хоть и весело, но одному страшновато. Морок, наведенный красоткой-ведьмой, сходил, и он явно испытывал вину за опрометчивость, всплывшую столь прямо в присутствии вездесущего дяди. Глаза Брихина зажглись иронией:

— Ну… есть три пути. Первый — доживете до двадцати одного года, второй — женитесь… Адам вернул всё своё именно с женитьбой в двадцать лет.

— А третий?

— Третий — если король отдельно признает право на земли. Но это едва ли случится при власти Дугласов.

— Никогда еще, дядя, вы не являлись более не вовремя.

Но Брихин не обратил внимания на упрек:

— Вы идиот, друг мой. Женщины — величайшее благо, но и величайшее зло нашей жизни, берите то и другое с умом. Что я сказал тебе, Патрик, едва ты увидел ее?

— Что она не для нас…

— Верно. Так какого дьявола вы, граф, продолжаете цепляться за эту юбку? Юбок в вашей жизни еще будет предостаточно, если не сократите сами себе эту жизнь подобной, как сегодня, беспечностью. Если б не добрая воля вашей тетки, уже теперь сидели бы под замком в доме Килспинди, дожидаясь выкупа… или палача.