Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Глаза милорда регента вспыхивали темным пламенем при одном только упоминании имени молодого Босуэлла. Так волк не рассуждает, надо ли вцепиться оленю в бок — он идет по чутью.

— Дженет, — велел Ангус в те дни сестре, — это надобно сделать скорейше!

Шлейф платья прошуршал по изразцам пола, змеиный звук — к змеиному телу, леди обронила веер, и он повис, покачиваясь, на витом золотом шнурке, на ее запястье, словно отказывая:

— Парень прилип к своему двоюродному братцу, проводит все дни в Ситон-хаусе, ты что, хочешь, чтоб я явилась к ней домой и за руку увела его оттуда? Похоже, Джоанна некстати вспомнила о своей второй крови.

— Он что-то пообещал ей! — сказал Ангус, хмурясь, разумея Брихина. — Знать бы, что…

— Арчибальд, — Серая сталь поморщился, — ты отвлекаешься на пустое… главное сейчас — не этот мальчишка, а король. Ты упускаешь главное, Арчи. Король недоволен положением дел на Границе, королева-мать снова пишет ему — и Джеймс ябедничает английскому дядюшке, вот-вот он попытается сорваться с крючка…

— Господь с тобой, уберем чертова щенка, который его подзуживает — Джеймс снова станет шелковым, вот увидишь, — отвечал Ангус Килспинди. — Джеймс — трус, у него не хватит духу посягнуть на нас.

— Или ты недооцениваешь короля, или заблуждаешься, — тихо молвил тут Питтендрейк. — Он…

— Что⁈

— Он вырос, Арчибальд, пока ты смотрел за ним, но большей частью — мимо него. И не Хепберн теперь наша главная забота, дядя прав.

— Не морочьте мне голову, вы оба, — Ангус передернул широкими плечами, велел. — Сделай это, Дженет.

— О! — сказала она. — А Финнарт?

— К дьяволу Финнарта. Впрочем, если ты хочешь в свою постель двоих, я не возражаю.

Шотландия, Мидлотиан, Хаддингтон, апрель 1528

— Не сговорились со старым хрычом? — спросил прелат прямо.

От этого человека ощутимо несло костром, но брезгливый Джон Хепберн велел себе не чувствовать запаха. Гэвин Данбар, архиепископ Глазго, персоной был неоднозначной, однако, в волчьей яме сидя, союзников не перебирают. Брихин поймал его почти случайно, на полдороге от родительского дома до Эдинбурга, и теперь рассматривал, как иные рассматривают меч прежде, чем вложить в ножны — остер ли. Черный, как прокопченный, худой, словно питающийся лишь духом веры, желчный, словно питье, поднесенное Иисусу на распятии — словом, настоящий приграничник, джеддарт бы ему в руки вместо кадила. И он подойдет.

— Я бы сказал так, — уточнил Брихин, кашлянув, — его преосвященство архиепископ Сент-Эндрюсский полагает, что израсходовал дары своей благосклонности к Хепбернам.

— Скупая тварь, — коротко согласился Данбар. — Свиньи да изопьют его кровь.

И словом Данбар разил не слабей, чем иные мечом. Он, именно он три года назад обратил на Приграничье, на долину Лиддесдейл, сердцем которой до сей поры владела фамилия Хепберн, нерушимое проклятие — проклятие родом из кельтских, дохристианских времен, обратил — и повелел высечь на «гибельном камне», да не избудется оно во веки веков. Гэвин Данбар, устав призывать к милосердию грешников Долины, излил на них одну тысячу шестьдесят девять слов — на них самих и на их потомков, доколе род их не пресечется вовсе, отлучив от церкви все население Лиддесдейла… Молодому королю Джеймсу, быв некоторое время его воспитателем, Данбар привил не столь благочестие, сколь глубокое суеверие, смешанное с ужасом от преступлений ереси и волшбы. Оно и не удивительно: архиепископ Глазго с его горящим взором и яркой жестикуляцией производить впечатление умел и любил, да и оратором был превосходным. Одно не давалось ему в руки — власть, в том числе, в стенах святого города Сент-Эндрюс. Она и теперь ускользала из рук, ибо коадьютором при Джеймсе Битоне был назначен племянник его Дэвид… с правом наследования епископата, конечно.

— Свиньи пусть питаются, чем им заблагорассудится, а вот королевству был бы необходим новый канцлер — ввиду видимых хворей нынешнего… как вы считаете, монсеньор?

Острый огонек понимания загорелся в темном взоре Данбара:

— Что вам угодно, Брихин?