А Кемпбелл так и стоял на коленях, стиснув в руках отчаянно ее талию, прижимаясь щекой к шнуровке корсажа. Дышал все тяжелее, дурел… и понимала Кэт, что этого-то — взрослого — не остановит уже никак, попросту сил не хватит, ежели упрется он, и войти сюда некому, никакому Аргайлу не прийти больше вовремя, ибо теперь Аргайл — это он.

Мало стоял, жарко приникнув лбом к ее лону — еще же и говорил, медленно, запинаясь:

— Ах, маменька, пожалей меня, пятнадцать лет ждал этого…

— Смерти отца ждал?

Больно заехала по живому, несправедливо — и нарочно. Но резкость ее отмел, только усмешка и прошла в голосе:

— Нет. Ты-то знаешь, что нет. Иначе бы ничего не сказал тебе — тогда, не послал людей с тобой, выручать его. И всё быстрей бы случилось. Нет. Не стал — потому что видел, что тебе хорошо с ним. Не стал, потому что он мой отец, жить бы спокойно не смог после, наследовать, владеть, чем владею…

— И его женой?

— Кэт, не скупись… ты не жена уже, и никого этим больше не оскорбишь. Ты вдова, я свободен. Вон, на столе, развод.

— А ты мне…

— А я тебе уже никто, — отрезал. — Не пасынок. Можно не кланяться, ручку не целовать, «извольте, леди Кэт»… так, может, сама поцелуешь? Как свободного — не должная никому?

— Пусти меня, Арчи…

— Вот дверь, не держу.

И талию отпустил, правда, руки разжал, и поднялся с колен, но как-то так это сделал, одним долгим движением поднимаясь, всем телом притираясь к ней, что оказалась, тем не менее, на груди у него, близко, в объятиях. Они так близко не были никогда, никогда и не обнимал. И теперь от Арчи шло невыразимое, горячечное тепло вожделения… что он говорил про любовь? Нет, просто хочет, до безумия хочет. А она? А что же она сама не пробует оттолкнуть его и уйти?

— Отпусти, Арчи… ежели войдет кто…

— Это дело поправимое.

И вовсе оставил ее, шагнув в сторону — и Кэт, чтоб устоять, ухватилась за край стола. Ноги, чтоб сбежать, не бежали. А тот, красавец, запер дверь, накинул засов, показал ей ключ, положил ключ на стол:

— Тогда — согласен, не к месту было, прогнала верно… А теперь-то что? Теперь кому должна? Захочешь — остановишь меня, и сама уйдешь. Сейчас никто не прервет, не войдет никто. Не узнает и слова не скажет после. А кто попытается, тем язык вырежу.

Арчи Кемпбелл как он есть. «А кто попытается…». Ни малейшей лазейки ускользнуть не оставил. Но он, бедняга, не был осведомлен о подробностях ее пленения черным Доналлом, о том, что ей пришлось пережить тогда — и потому изумлен был столь сильно, что даже от вожделения чуть протрезвел, увидав ее вмиг побелевшее лицо:

— Кэт, что с тобой⁈

Тогда именно Арчи и вынес дверь. А сегодня он сам накинул засов.

Очень, очень емкая перемена в человеке. И так тяжело пришлось оно по памяти, которой никак и никогда воскрешать не хотела… Кэтрин Кемпбелл не удержал и край стола, когда поняла — падает. Но Арчибальд успел, подхватил на руки, снова прижал к себе, безвольную, оглушенную, полную тьмы в глазах на белом лице, бормотал ошеломленно:

— Ты… ты боишься, Кэт⁈ Не надо бояться. Ты боишься… меня⁈

Разом помолодел в той тревоге и боли, которую видела сейчас в нем, в том, как обхватил ее, усадил к себе на колени, в лицо заглядывал, гладил по щеке, торопливо, отчаянно уговаривая:

— Не бойся. Силком тогда не мог — и сейчас не стану. Чего бы ты ни боялась, тебе не нужно бояться со мной.

Но ее трясло. На мгновение буквально провалилась в минувший ужас — с того клятого засова на двери, задвинутого им так некстати. Одно хорошо: ужас лечит от похоти, которой сама в себе боялась — к повзрослевшему пасынку. Не только тайна Арчибальда Кемпбелла открылась ей с его признанием, но и собственная — да, не жена больше. А его хотела уже и тогда, молодой, но не понимала толком, что хочет, будучи не искушена, девицей выйдя за Роя. Смутительно и жарко тогда всё было между ними, но не вылилось ни во что, потому что принадлежала другому душой и телом.

Арчи Кемпбелл никогда дураком не был, вот и сейчас, ощутив, что она перестает дрожать, понял, что и в другой раз не выгорит, потому поднялся сам и поставил на ноги Кэт. Ключ в замке повернул, засов был свален на сторону опять. Желваки прошли по скулам, скрипнул зубами и потемнел лицом:

— Ступай! Я не стану… прости меня.

Дурная слабость! Кэт всегда злилась на свое свойство легко падать в обморок. А ноги после таких припадков и вовсе не шли, как бы не подламывались. Двинулась прочь из покоев милорда Аргайла, ощущая только пустоту и бессилие: ну почему, почему промолчать не мог хотя бы сегодня? То, что он и все пятнадцать лет исправно молчал, как-то не приходило ей в голову. То, что пятнадцать лет жил рядом, ходил возле, ни словом, ни делом минувшего не воскрешая, не признаваясь, чтоб ее покой не смущать… Так думала, идя к двери — что тут, всего пять футов, а расстояние словно непреодолимо.