Но ведь это Арчи, ставший ей другом, пусть, как и обычно, дурной, но зла не желавший. Надо собраться, обернуться, надо посмотреть на него. Он-то не виноват в том, что с ней сделали в прошлом, он пришел на помощь тогда. И обернулась, и посмотрела, взглянув в лицо, а там… Кэтрин и не думала, что Арчибальд Кемпбелл, пятый Аргайл, бесшабашный Арчи, Арчи «Кто на новенькую?», может до такой степени проникнуться, упасть в душевную боль. Неужели теперь-то и не солгал, и впрямь любит? Но разве можно ждать женщину без любви — уже немолодую — столько лет, единственно чтоб утолить похоть? Похоть Арчи утолял превосходно все эти годы, не дожидаясь именно ее.

А этот стоял у открытой двери, кривилось лицо в усмешке, а в глазах у самого — слезы, хотя стыдится их, увидеть не дает, смотрит на сторону. Рукой только махнул, уходи, мол. И такая лютая бездна одиночества была в нем, что Кэтрин просто положила ладонь на грудь ему, на черный суконный дублет, утешая, в знак того, что не сердится, не в силах молча, безучастно пройти мимо. И понимала, что открытой раны касается зря, а не коснуться уже не могла.

Под дублетом громко и жарко бухало в ладонь сердце, сотрясая Арчи грудную клетку. Ужасное чувство, словно там обезумевшая, запертая птица колотится. Кэтрин так и замерла, ощутив. Он смотрел на нее, как приговоренный на палача — долгое мгновение — а потом, решившись, там же, возле отворенной двери, сперва накрыл ее ладонь своей, а после и вовсе притянул Кэтрин к себе снова на грудь. И другой рукой заново предусмотрительно дверь захлопнул. Снова остались только вдвоем, но Кэт уже не боялась.

Говорил, запинаясь, как пьяный, развезло его — от того только, что мог обнимать, и она не противилась:

— Кэт… я тебя… сейчас поцелую. А после — правда… ступай, коли не хочешь.

От одного поцелуя не обеднею, смутно думала Кэт, ничего не случится. А он, все эти годы бывший с нею таким надежным, добрый друг, разве не заслужил немного нежности? Пусть поцелует, и разойдемся. В таком отчаянии живое сердце видеть невыносимо.

Целовал поначалу, как причащался, как пил из чаши церковной. Медленно, очень бережно, мелким глотком, словно не веря — можно. Целовал ее, и Кэт понимала: всё, пропала, впала в грех, подстерег все-таки дьявол, потому что мало было, и хотелось, чтоб не останавливался, лаская. Вот сейчас, думала, вот сейчас — хватит, остановлю! И опять медлила, и хотелось еще немного. И он продолжал.

Два года у Кэтрин Кемпбелл не было мужчины. И что хуже всего — именно этот был больше всего похож на того, по которому до сих пор тосковала. Потому что и был старшим сыном ее покойного мужа. Потому что, несмотря на все отличия, узнавала она и любила сердцем всё, что в нем было от Роя. А было много, очень много… Очень похож, только моложе, такой, каким Роя ей увидеть не довелось.

Но для Арчи и один поцелуй уже оказался провалом в похоть, как в геенну огненную. Животная жажда вскипела в нем. Ухватился, все жарче целуя, не в силах прерваться, за край скатерти, дернул, смахнул всё — тарелки, блюда, кувшин — со стола единым жестом, и на тот стол одним жестом ее же и разложил. Шнуровку домашнего платья по корсажу распустил в момент, словно только это и делал лучший военачальник Шотландии в свободное от иных трудов время. А прежде, чем сумела протестовать, и подол сорочки взлетел до бедер, и голова его уже оказалась между раскрытых ног Кэт. Уговаривал, торопясь, разводя колени в стороны:

— Позволь… ну, позволь, откройся, душа моя!

И вовсе непристойное сделал, прижавшись колючей щекой к нежной внутренней стороне ее бедра: просто смотрел на сокровенное, прикрыв глаза, ноздри его трепетали… ловил запах, пьянея им — ею — всё больше с каждым ударом сердца:

— Северным морем пахнешь, свежим… я помнил.

— Молчи, Арчи, молчи…

Кэт была с такими ласками знакома, да не была готова к новому их переживанию прямо сейчас и с другим мужчиной, после первого-то, который и обучил. И к тому, что ее другой — сын первого, не готова была тоже. А потом она уже не смогла думать и сравнивать, потому что Арчи взял ее ртом.

Умелым был, сукец — или всегда, или набрался опыта за годы, что ждал ее.

Кэт закусила костяшки пальцев на руке, чтоб не стонать самым пошлым образом, но терпеть было вовсе невозможно. Оттолкнуть его голову, бедра свести — не давал. И только дышала, дышала тяжело, как дышат, чтоб перетерпеть боль, но только тут-то было совсем иное — волнами накатывала от его языка и губ сладостная, тягучая, долгая тьма, накрывая ее с головой, тьма, не оставляющая возможности размышлять о грехе или переживать стыд. И закричала, и выгнулась, уже не владея собой, и раскрылась, жаждущая, шире. Тотчас отстегнул спорран, отбросил, не тратя времени на тряпье:

— Боже! — вскрикнул, и трясло его от волнения, пока примеривался, и принялся входить, торопясь, толчками погружаясь в нее, отвыкшую от мужской твердости, от такого размера, от неуклонности вторжения, от…

И неуместное соображение тут же, одновременно, вторгалось в без того помраченную похотью голову Кэт, что не наврал, соблазняя, те пятнадцать лет назад про тот ей очень подходящий размер. Размер был роскошный. И тело, стыдно сказать, ему радовалось и горячо принимало, как будто только того и ждало. Вот так подлость, полученная от себя самой, натурально, немыслимая!