Шотландия, Эдинбург, осень 1538

Несколько придворных дам, паж, дурочка, карлица, портниха и повар — вот, по сути, весь ее двор, маленький островок Франции в сердце Шотландии, холодной и лютой, хотя и украшенной безупречными дворцами-цитаделями. Джордж Гордон Хантли и Хью Сомервилл, лорд Огилви, лорд Грей, граф Аргайл, братья Гамильтоны — граф Арран и сэр Финнарт, лорд Флеминг, женатый на единокровной сестре короля — Джеймс Стюарт, при всей его любви к прекрасному полу и галантности по отношению к Марии де Гиз лично, был по сути своей мужчина для мужчин. Он вырос в сугубо мужской компании и во взрослом возрасте предпочитал окружать себя таковыми. И вдобавок этот граф Босуэлл, присутствие которого было ли для нее приятно или досадно, Мария никак не могла понять. Король дарил своего кузена такой приязнью, что, если б не томные вздохи дам в адрес Дивного графа и злословие леди Флеминг, молодая королева усомнилась бы в беспорочности их дружбы. Она дала согласие на брак, тронутая той откровенностью, почти мольбой о помощи, с которой обратился к ней Джеймс Стюарт, но, призывая ее в Шотландию для супружества, для участия в его жизни, Джеймс, как выяснилось, звал ее только в постель, а все участие должно было свестись к большому числу здоровых сыновей, и притом — скорейше. Они исправно делили ночи, но более — ничего. У мужа не по молодости тяжелый нрав, он подвержен странным, необъяснимым припадкам мрачности, которые по первому времени королеве еще удавалось снять мягким убеждением, теплом ласки, и ощущала она себя в северном краю очень неуверенно. И неуверенность эту не смог погасить даже восторженный прием, устроенный в ее честь жителями столицы, когда двор, покинув Фолкленд, прибыл в Эдинбург — ровно в день Святой Маргариты. Как чествовали в этот день небесную заступницу Шотландии, так осыпали эдинбуржцы теплыми пожеланиями и здравицами молодую королеву, благословляя лоно, всегда только лоно… и к глазам ее подступали непрошеные слезы, когда она вспоминала двоих, которых уже родила — двухлетнего Франсуа и Луи, которому навсегда так и осталось только семь месяцев…

— Вашему величеству не стоит горевать, — шепнул ей, наклонясь с седла к карете, невозмутимый внешне граф Босуэлл. — Это новая жизнь, моя госпожа, и здесь вас ждет новое счастье… даю слово!

Он быстро, тепло улыбнулся, и в улыбке этой второй раз за время их общения показалось подобие искреннего чувства — как тогда, в Сент-Эндрюсе, когда королева спросила его о матери… Граф, направив коня прямо в толпу, подобрал у кого-то из горожанок охапку поздних осенних цветов — в обмен на короткий поцелуй — и, вернувшись в кортеж, вывалил это богатство к ногам королевы Марии.

В Эдинбурге Джеймс держал широкий и шумный двор, и все равно она чувствовала себя немного отстраненной от жизни мужа. Босуэлл первым сказал ей и то, к чему она давно склонялась своим умом:

— Вам никогда не стать королевой шотландцев по духу, моя прекрасная госпожа, как вы того желаете, если вы по-прежнему станете обитать в своем французском анклаве.

— Но, граф, — отозвалась Мария с обидой, — мое самое заветное желание — именно перестать быть здесь чужестранкой… Я взяла к себе в дом и шотландских слуг, и шотландских дам — к себе в штат фрейлин. Я не делаю разницы между своими французскими и шотландскими подданными.

Все верно — еще до Рождества состоится устроенная стараниями королевы свадьба вдовца Джорджа Ситона и ее приближенной Мари Пьерс, четыре грума ее комнат — все шотландцы, Драммонд, Скримджер и братья Монкрифы, две старших фрейлины, облаченные в белое с пурпуром — леди Драммонд и леди Крейги, леди Флеминг при ней с первого дня, и Жанна Гризенуар, последняя невеста из французских девушек королевы, тоже вот-вот получит шотландского мужа. Мария де Гиз потрудилась на славу, составляя себе смешанный ближний круг.

— Да, но… — огонек иронии мелькнул в синих глазах Босуэлла. — Но говорим-то мы с вами сейчас по-французски, Ваше величество. Язык — вот ключ к любой стране, к душам и знатных, и черни. Вам не постичь гэльского, да и ни к чему, но шотландский…

— Быть может, вы станете давать мне уроки, Патрик Хепберн? — пошутила Мари в ответ.

— О, нет, но можете взять меня наставником в ином деле… — отвечал он, и легкая улыбка не оставила сомнений в смысле сказанного, но прежде, чем королева успела выйти из ошеломления его внезапной — и чудовищной — дерзостью, к которой, видит Бог, она не давала повода, мирно прибавил. — Я расскажу вам историю Шотландии с любой главы от сотворения мира, не зря же дядя во времена оны экзаменовал меня по сему предмету лично… Языки, каллиграфия и древние времена — вот все, что я вынес из Сент-Эндрюса, я был негодный школяр.

— Не более негодный, чем Хантли, — улыбаясь, сказал сей момент вошедший король, взмахом руки приветствуя дам королевы, целуя руку супруге.

— Он — горец! — отвечал, пожав плечами, граф, с таким видом, словно это все объясняло, и оба кузена захохотали.

Король заплатил за лэрдство Лиддесдейл, в самом деле. Но — единовременно и не возместив это никакой новой должностью. Болтон бесновался в Хермитейдже, заставляя Ноблса по десять раз пересчитывать ренту, чтоб, не дай Бог, не отдать королю лишнего. Болтон убежден был, что это король еще по гроб жизни должен Хепбернам, но эмоции Патрика Болтона роли не играли. Пережидая в Эдинбурге рождественский сезон, Босуэлл думал только о том, что даром теряет время — ему еще злее хотелось выйти в рейд, чтобы уж, по крайней мере, заплатить себе самому за утраченный титул. Зимой особенно кстати пришлись английские деньги: обнадеженный ответом, ему вновь написал Эдуард Сеймур, требуя разъяснения придворных игр и прилагая к тому приятные двести фунтов. На сей раз гонец Греев явился в Босуэлл-корт и мирно дождался графа, вернувшегося со святочной пирушки во дворце. Присев к столу, как был, в придворном оперении, едва ли не храня еще тепло объятий Джеймса Стюарта на своих плечах, Босуэлл набросал послание — по обыкновению, без подписи и даты. Его манила эта игра, и чем больше он в обе стороны лгал, тем нежней любил обе свои ипостаси — королевского кузена и государственного изменника. Чего бы ни желал от него Генрих Тюдор, чего бы ни пообещал он стареющему английскому королю, Белокурый твердо был намерен тянуть время — хотя бы до того, как в Шотландии родится наследник. Но с этим внезапно возникла заминка. Кузен Джейми, сильно хмельной, расписывал ему в подробностях, как именно и как часто он берет королеву — однако результата этих трудов видно не было. Поневоле Белокурый усомнился в услышанном: возможно, Джейми просто блефует, не в силах сознаться в своем недостатке? Королю, как всякому мужчине, было удобно винить в своей неудаче жену:

— Что, если ее лоно уже бесплодно, словно сухой песок? — спрашивал он Босуэлла. — Леди Эрскин понесла после первой ночи со мной.

— Вашему величеству нужно всего лишь не оставлять усилий. Вы молоды, кузен, у королевы есть здоровый сын, — Босуэлл глядел с лицо королю с тем мастерски исполненным выражением глубокой убежденности, которому было трудно противостоять. — Все в руках Божьих…

— Когда ты ссылаешься на Господа, Патрик, мне всякий раз делается не по себе, — засмеялся король. — В твоих словах звучит что-то от богохульства.

— Вы просто несправедливы ко мне, кузен, — улыбнулся Босуэлл.

— Я? — хмыкнул Джеймс. — Держу пари, только я к тебе и справедлив, мой прекрасный Люцифер. Остальные-то при дворе и прямо готовы сожрать тебя живьем — за мою привязанность к тебе. Кстати, королева желает в паломничество, чтоб вымолить наследника. Как думаешь, остров Мэй… гробница Святого Адриана?

— Я — плохой советчик в этих делах, сир, спросите уж лучше архиепископа Сент-Эндрюсского, — отвечал граф, думая при том, что ни одно паломничество еще не помогало женщине лучше, чем жаркая ночка в постели с дюжим парнем. — Только не берите с собой и меня, государь, коли не желаете смерти моей от скуки… если там поблизости нет женского монастыря, конечно.

После Крещения он вновь завел разговор об отъезде, в конце концов, он не был с семьей больше полугода.

— От Эдинбурга до Крайтона пятнадцать миль, — возразил король, отнюдь не вдохновленный перспективой разлуки, — кой-черт тебе там торчать всю зиму? Привози ко двору леди Хепберн, если жена уж так соскучилась без тебя.

Это был не первый отказ Джеймса в разрешении уехать. Иногда Босуэллу казалось, что король держит его в золотой клетке из какого-то смешного суеверия, что при дворе графа не найдет длинная рука Тюдора, не искусит вновь. Между тем именно от безделья Белокурого гонцы Греев шмыгали через границу с куда большей прытью, нежели обычно.

— Скука моей жены, — возразил граф, — мое частное дело. А есть и общественное. Зима малоснежная, а я давно не навещал угодья Перси в Нортумберленде.

Фраза двусмысленная, однако король рассмеялся, поняв ее так, как граф и рассчитывал:

— Так, я этого не слышал, тварь ты бесстыжая, Босуэлл! Или тебе мало жалованья Хранителя Средней марки?

— Мало, — без обиняков отвечал тот, — особенно после того, как вы взяли у меня Лиддесдейл. Если позволите совет, Ваше величество — поставьте там смотрителем Уолтера Скотта, иначе оглянуться не успеете, а заварится такая каша из перекрестной вражды, что выпалывать придется родами… А я покамест начну возмещать свои убытки плотным общением с южанами.

Он испытывал странное наслаждение, разговаривая с Джеймсом в таком ключе.

— Неужели вас влечет к кровавым схваткам одна только жажда наживы? — спросила королева.

— Жажда наживы? — Босуэлл приподнял левую бровь. — Господь с вами, мадам, я лишь возвращаю от сассенахов свое — это вам подтвердит любой приграничник. Ведь нет клочка земли в Шотландии, пострадавшего за века от Англии больше и горше, чем мой край. Когда короли сходятся в схватке, где они это делают? На наших полях! Что они оставляют после себя? Курганы из наших тел и разорение.

— Какая пылкая речь! — улыбнулся Джеймс.

— Кроме того, — продолжал Босуэлл, не обратив внимания на иронию сюзерена, — я поставлен королем на границе именно за тем, что вы, Ваше величество, называете кровавым делом. И оно кровавое, видит Бог, но я его не стыжусь. То, что значится в гербе вашего супруга и моего государя, In defens — под защитою Господа моего… конечно, это и впрямь работа Господа, но руками нас, лордов королевства.

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

— Не много ли берешь на себя? — медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

— Только то, — отвечал Патрик Хепберн, — что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

— Останьтесь, кузен Патрик, — молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, — сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

— Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, — улыбнулся Патрик Хепберн. — Я повинуюсь, мадам.

— Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! — заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в его взоре.

— Вместе с вами, не так ли, Ваше величество? — легко отвечал Босуэлл и поклонился.

Он ушел к себе в крайнем раздражении — вмешательство королевы удержало его в придворном плену еще на два месяца. Но особенно настораживало то, что напоследок прозвучало от короля — а он-то очень хорошо знал эту интонацию! — тем паче, да, королева в самом деле ему благоволила.