Шотландия, Стерлинг, весна 1539
Королева была француженка, этим сказано все. Он насмотрелся на галльских девчонок за время своего европейского воспитания, лучшие из них все таковы: красива неброской, изысканной красотой, волосы цвета гречишного меда, маленький чувственный рот, темно-серые глаза, чуть приподнятые к вискам, хорошенький носик. И так легка с общении с каждым, так весела без распущенности, тепла без фамильярности, что это порой создавало недоумение меж шотландских лордов. Сбитая с толку нецеремонностью, молодежь тут же составила поклоняющийся ей куртуазный кружок, куда Патрик Хепберн не входил. Он держался вблизи, всегда готовый к услугам госпоже, но одновременно на каком-то внутреннем отдалении. Босуэлл не был рыцарем, Босуэлл был рейдером, и женщина, которую он видел перед собой, не оставляла в нем ощущения бесплотной принцессы из легенды — она была рослой, сильной, статной, настоящая кобылица, в этом Гордон прав, которой не хватает умелого ездока. И сдержанность его интересовала Марию де Гиз ничуть не меньше, чем трогала сердце его красота. Королева, тщась занять себя воспитанием внебрачной дочери мужа, его Гардеробом, распоряжениями по устройству дома, молитвами о наследнике, на деле неуловимо подпадала под обаяние Белокурого графа, которому, как ядовито отметила леди Флеминг, видимо, сам колдун Сулис даровал темную власть над душами. И зачем только она упросила его остаться, когда хранитель Средней Марки сам желал уехать? Наступившая весна, ее первая весна в Шотландии, бередила кровь. А он молчал, говорили только глаза. От его взгляда королеву бросало в дрожь, в жар, и это было хуже всего, преступное молчаливое тяготение между ними, потому что внешне граф Босуэлл, кузен Патрик, Белокурый Люцифер, как называл его муж, держал себя безупречно. И порой Марии казалось, это только плод ее беспокойства, страхов в чужой земле, неуверенности, шаткости положения — что она хватается за вежливое выражение чувства, просто за знакомое лицо, хотя… в сущности, что знала она о нем в Париже, еще беззаботная и счастливая — о дерзко соблазнительном и впрямь соблазняющем прочих дам? Она обманулась, конечно, она обманулась. Босуэлл не может и не станет испытывать к ней чувств иных, кроме подобающих супруге сюзерена…
И тут Патрик Хепберн вновь взглянул на нее.
Королева сказалась в тот вечер больной и поспешила уйти к себе.
Старый дворец в Стерлинге тесен для молодого двора, на новом еще стояли строительные леса Финнарта. Все начиналось так невинно, почти как в рыцарских романах, которые он читал ребенком. Масленичное веселье проводили в турнирах и представлениях, изображающих осаду крепости Любви девятью добродетелями. Прекрасная дама, обернувшись к Босуэллу, перед тем, как выходить ему на поле, спросила, что значит его герб. И маленькая, затянутая в перчатку рука указала на щит в руках оруженосца, где помещались бегущие по стропилам львы, рычащие на розу. Хепберн взглянул на окно в большом зале Джеймса IV, там, в скудном северном солнце, наполнялся цветами полный герб рода.
— Герб четырехчастный, — пояснил Патрик, — два поля багряных, два золотых с синим. Багрянец — цвет крови и власти, серебро — чистоты помыслов. По багряному полю серебряные стропила, по коим — пара львов combatant, то есть, дерущихся за розу, что, с одной стороны, обличает присутствие в роду двух корон, крови королей Шотландии и Англии, с другой — обозначает в Хепбернах неумолимое стремление хищного к прекрасному, — он улыбнулся, — благородного к невозможному. В дедовом, вот в этом — он был мой тезка, Патрик, лорд-адмирал Шотландии — еще и якорь…
— Благородного к невозможному? — переспросила Мари де Гиз, подняла глаза на Босуэлла. — Но что же есть невозможного для благородства?
Белокурый заглянул в эти темно-серые очи, чуть раскосые, миндалевидные, уголком приподнятые к вискам. Наверное, именно тогда он и просчитался в игре, потому что увлекся. Глаза у нее были, точно у фейри, это правда. Чудесные, восхитительные глаза. Королева ждала ответа.
— Я полагаю, благородному человеку следует знать пределы своих возможностей, — отвечал он вполголоса. — Божий промысел, который предоставляет каждого своей судьбе и доле, я изменить не в силах…
— Да, — подтвердила Мари, опуская взор, — вы правы, граф. Грех было бы и думать о таком…
К невозможному.
— … но я мог бы носить ваши цвета в турнире, если будет на то ваша милость, моя прекрасная госпожа, — произнес Патрик без улыбки.
Беспечный безумец. Эти слова едва не стоили ему жизни. Во-первых, он рухнул с седла, потому что турнирная лошадь под ним внезапно взбесилась, испугавшись фанфар. Во-вторых, потому что король заметил и оценил ленту на шлеме. Мария де Гиз искренне наслаждалась боем и своим рыцарем, в том числе. Греха в том нет — муж сам без ума от кузена:
— Как метко он целит!
— Да? Но не слишком ли высоко? — холодно уточнил Джеймс.
Королева взглянула на него с изумлением, а затем радость померкла в ее лице.
Ревность сжигала Джеймса Стюарта, жестокая, мучительная, порочная — к мужчине, которого он любил, и к женщине, которой владел. И надо же так было распорядиться судьбе, чтоб сердце короля было вовлечено в эту яростную свару чести, долга, разума, страсти. Хуже всего, что чрево королевы до сих пор не наполнилось — вне себя от неуверенности, Джеймс лег с одной из ее новых фрейлин, Элизабет Стюарт, младшей сестрой графа Леннокса, по весне прибывшей ко двору, и, убедясь в своей состоятельности, принялся ждать, снова ждать… ему не давала покоя фраза, брошенная графом при первом взгляде на Мари, тогда еще молодую жену Лонгвиля… та фраза и взгляд, жадный и властный взгляд самца, пожелавшего и уверенного в неизбежном утолении своего желания. Босуэлл легче нравился дамам, нежели нервный, меланхоличный король, и можно не сомневаться — при удобном случае герцогиня легко бы ему уступила. И, быть может, уступала, и еще не прочь уступить? Там, при французском дворе, Босуэлл ведь был искушением для бесчисленного количества женщин… и мысль о двойной измене сводила Стюарта с ума. Тогда он поощрял Патрика приударить за бывшей невестой, теперь же — мучительно страшился его влияния на жену. И король сказал себе: надобно проследить.
Пьеретта, карлица королевы, миновав Белокурого, фыркнула, шмыгнула за портьеру, несмотря на то, что он тепло ей улыбнулся. У бедного уродца две только слабости — засахаренный миндаль и платоническая страсть к красивым мужчинам, из которых именно Босуэлл вгоняет ее в краску своими неоспоримыми совершенствами, и она весьма забавна в своем смущении. В приемную из спальни просочился паж, приехавший в Шотландию сперва в свите Мадлен де Валуа, а после вернувшийся уже с Мари де Гиз. Пьеру де Ронсару шел четырнадцатый год, недостаток здоровья он восполнял явным талантом к стихосложению и шахматам, а также дьявольской наблюдательностью. А чего иного ожидать от парня, если он вырос пажом при самом Франциске?
— Минуту терпения, милорд, — объявил он.
И принялся расставлять резные фигуры на столике.
Первый этюд Ронсар разыграл сам с собой, тонкие пальцы летали над доской, словно производя волшебные пассы. Хепберн, ожидая выхода королевы, наблюдал за ним, полностью во власти своих мыслей, когда от доски вдруг раздалось:
— А ведь вы не любите ее, милорд Босуэлл.
Бровки домиком, мордочка лисенка — и смотрит в упор, перекатывая в ладонях ферзя. Поди отрекись теперь, что не понял, о чем этот маленький паршивец, ясное дело, что вовсе не о Пьеретте.
— Как можно не любить свою госпожу? — отозвался Белокурый самым своим придворным тоном из всех возможных.
— Да как угодно! — хмыкнул дерзкий мальчишка. — Любит Хантли, как верный подданный, Хью Сомервилл вздыхает по обязанности, словно ему за это платят, но скудно, а вы… Вы — нет. Хотя Мари Пьерс Ситон убеждена в обратном и порой горячо нашептывает о том королеве.
— И я должен вам пару крон за эту приятную новость, господин де Ронсар?
— Если вы что и должны мне, граф, так только правдивый рассказ, отчего вы так ее не любите. Презренен тот мужчина, кто в плен идет к любви?
В приемной пока ни души, но вот-вот она заполнится лордами, желающими себя показать, желающими милости. Менее всего Босуэлл был настроен на откровенность прилюдно, да еще с ближним человеком француженки.
— Пьер, вы путаете нелюбовь с нежеланием оскорбить моего господина и ее самоё нескромным поведением.
Но парижский воробушек смотрел на него со всем скептицизмом, отпущенным Господом галльской породе:
— Когда это ваше поведение было нескромным, ваша милость — кроме тех случаев, когда оно, именно, не касалось королевы? В парадных покоях Стерлинга вы — само целомудрие.
— Нескромность не всегда равна действию, господин де Ронсар. Порой она не в меньшей степени проявляет себя уже и на словах.
— Вас и в этом не обвинишь. Кто, кроме вас, граф, так владеет даром слова, что может и лютую ненависть прикрыть цветами обаяния и красноречия?
И по тому, как тень пролетела по лицу собеседника, хотя и не исказив его — темная тень, Ронсар понял, что попал в точку.
— Что вы знаете о лютой ненависти, мальчик… и что вы можете понимать в чувствах взрослых мужчин?
— Не будь вы так мне симпатичны, граф, я бы вызвал вас на бой за эти слова!
Босуэлл вздернул бровь, усмехнулся.
Если не говорить о прочем, он был раза в два крупней тринадцатилетнего господина де Ронсара.
— В шахматы, мой юный друг, — предложил примирительно. — И вы определенно побьете меня в этом высоком искусстве. Ронсар, я предположил в вас не отсутствие сердца или ума по юным летам, а только недостаток опыта, и это дело наживное. Придет время, и вы ответите на вопрос, который задаете мне сегодня, куда лучше меня сегодняшнего. А потому позволю себе умолчать.
Глаза пажа блеснули:
— Но я угадал, граф? Скажите хоть это!
— Угадали? Пожалуй, да. Так любите же ее, Пьер, открыто — за нас двоих, пока ваш возраст и ваша невинная должность позволяют вам это — со всей чистотой юности, на которую я более не способен.