Не ушел следом за Греем он только потому, что понимал — не успеет. Побег был бы равносилен признанию вины, а ему доставляло острое возбуждение всех чувств предвкушение того, как он станет доказывать свою невиновность. Быть выбитым из седла — это не для Босуэлла, а вот изворотливо и бесстыдно лгать в лицо королю… который также расположился у камина с кубком нагретого вина, вряд ли уже успевший посетить сегодня Ее величество. А чем еще занять промозглый вечер, как не разговором по душам?

Джеймс улыбался:

— Гонца куда дел?

Минул срок золотого медового месяца, и утешение, уверенность в себе, которые он ночь за ночью находил в постели молодой здоровой женщины, миновали с ним вместе, и вот он, подлинный Джеймс Стюарт во всей красе, нервный, подозрительный, в меру извращенный, с темным огоньком нездоровья в бледных голубых глазах.

Король ждал ответа.

Чтобыверней обмануть, нужно говорить правду:

— Восвояси отправил.

За спиной графа недвижимо стояли, как называл их Джеймс, бернские медведи — подаренные ему Франциском еще к первой свадьбе швейцарские ландскнехты. Очень неприятные ребята даже для рейдера, закаленного в приграничных сварах.

— Жаль, — отвечал король со скверной усмешкой, — мне было бы любопытно услыхать его английский акцент… где письмо?

Тотчас, раньше, чем Босуэлл успел ответить, двое швейцарцев заломили ему руки за спину, а третий принялся обшаривать поясной кошель. Патрик поморщился, но не дернулся, глядя прямо на Джеймса:

— Догорело, — отвечал он, — еще прежде, чем эти ваши ввалились, кузен Джейми.

— А ты осторожен! — похвалил король. — Кого из кинсменов отдашь на дыбу, кузен Патрик, чтоб поподробнее уяснить все дело?

— А зачем? — искренне удивился граф. Болело левое плечо, особенно отягощенное швейцарцем, но он не делал попыток освободиться. — Я сам расскажу.

Король помедлил, глядя на него пристально, но непроницаемо, после махнул рукой — и медвежья хватка ослабла. А Босуэлл смотрел туда, где на лавке, в паре футов всего, дотянись только — были брошены сорванные с его пояса бастард и дага… и с трудом заставил себя отвести взор.

— Уж не знаю, в самом ли деле ты считаешь меня за идиота или прикидываешься… — молвил король.

Белокурый, уловив перемену в тоне, одним молниеносным движением стряхнул еще висевшего на нем швейцарца, потер помятое плечо, пожаловался:

— Вы не доверяете мне, сир, это прискорбно!

— Тебе, пожалуй, доверишься, — пробормотал Джеймс. — Стой, где стоишь, черт белокурый, и говори!

Его каждый раз сбивала с толку запредельная, бессовестная уверенность в себе Босуэлла, вот и теперь он с неприятностью ощутил то же чувство, глядя в правдивые глаза графа.

— Письмо было от Хартфорда, он упрекал меня в бездействии, — мягко произнес Патрик.

Желваки прошли на скулах Джеймса Стюарта, более на кузена он не глядел:

— Каких же действий желал от тебя Эдуард Сеймур?

— Убить вас, сир… — еще мягче вымолвил Хепберн.

Повисла тишина, которой только сопение ландскнехтов и позвякивание их железа, когда те переступали с места на место, едва сообщали ей признаки жизни.

— И ты? — хрипло спросил Джеймс Стюарт.

— Я, понятное дело, согласился…

Король побледнел, глядя, как в огненную труху рассыпается полено в глубине камина. Кисти рук его, два белых, липких паука, впились в резных львов на подлокотниках кресла.

— … в очередной раз, — завершил фразу граф Босуэлл.

Он мог бы и не говорить этого, но нет слаще отрады, чем пройти по лезвию. Молчание между ними сейчас было глубже и темнее самой безлунной ночи. И оба думали разное.

— Удивительно, — сказал наконец король с той степенью безучастности, что обычно предшествовала у него приступу лютого гнева, — как ты всегда приходишь ко мне, уверенный в своей безопасности, Хепберн. Думаю, казнить тебя надобно уже в Эдинбурге, не здесь…

— Ничего удивительного, Ваше величество, — отвечал Босуэлл, не обратив внимания на угрозу. — Вы ведь обещали мне безопасность, любовь и защиту в оммаже… как сюзерен своему вассалу.

— Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

— В чем же мое предательство? На сей раз — в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, — не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. — В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу — король вскинул голову.

— … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях — или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.

— Это искушение, — улыбнулся граф, — выше моих сил.

И добил:

— Я ваш, сир, целиком и полностью, душой и телом…

Он улыбался своему государю, стоя в кольце бернских медведей, безоружный, на волос от плахи. Он был спокоен и прекрасен, словно архангел Гавриил — или падший ангел. Голос его, столь богатый цепляющими за душу обертонами, переливался словцо за словцом, словно живое серебро, разъедая сердце короля равно отвращением и неодолимым соблазном. А теперь еще это признание…

Джеймс вскочил на ноги, в два шага оказался возле кузена, ухватил того за крепкую шею, притягивая голову Патрика к себе — лоб в лоб, заглядывая глаза:

— Ты дьявол, Босуэлл… ты — в самом деле подлинный Люцифер, — и прибавил почти с отчаянием. — Почему я до сих пор верю тебе?

Долгий взгляд был ему ответом, и очень спокойно Босуэлл произнес:

— Потому что любите меня, сир…

Он не имел ни малейшего желания заступать место Оливера Синклера и, правду сказать, вовсе не знал, как вывернуться, кабы король понял его именно в этом ключе, но когда жизнь на кону, играть приходится по-крупному.

Король молчал очень долго, глядя ему в лицо, сглотнул сухой комок в горле и потом опустил глаза, оттолкнул кузена:

— Да, верно… и я не хочу тебя потерять из-за этой дурацкой игры в измену. Ты да я — мы знаем правду, но те, кто горит желанием мне услужить… могут понять тебя превратно. Возможно, ты перестанешь быть соблазнителен для англичан, если окажешься немного полегче в теле. Вот что… верни мне лэрдство Лиддесдейла, Патрик, я оплачу тебе его, ты не будешь в обиде.

Горечь и ярость на миг мелькнули в лице Босуэлла, как ни старался он казаться выдержанным.

— А, ты разочарован? — засмеялся король. — А что, кузен, ты рассчитывал выйти от меня неощипанным? Вот тебе наказание за твою дерзость, за то, что творишь плутни за моей спиной, пусть даже в мою пользу… и это позволит тебе проводить больше времени при дворе, раз уж ты — мой навеки, как только что клялся. Не горюй, возможно, я верну тебе когда-нибудь твою разбойничью волю.

— И Хермитейдж, сир? — едва совладав со злостью, произнес побледневший Босуэлл.

— Хермитейдж? Нет, его я у тебя не отбираю. Но ты больше не лэрд в долине.

Выйдя от короля, как был, без плаща, без колета, в дублете, лопнувшем в груди от рук бернских медведей, с бастардом, заброшенным на плечо, и дагой в руке, сопровождаемый Молотом и МакГилланом, дожидавшимися его возле королевского кабинета, граф направился прямиком в левое крыло дворца, где, он знал, обосновался сам зодчий Фолкленда — невзирая на поздний час, у Финнарта горели свечи, и сам хозяин поднялся от стола, от кипы бумаг и рисунков, с удивлением глядя на пребывающего в холодном бешенстве ввалившегося к нему Белокурого.

— Сэр Финнарт, — произнес тот без обиняков, — ваших рук дело ландскнехты короля у меня под дверью?

Было, конечно, до десятка человек, кого незадачливый Грей мог опросить в Фолкленде, разыскивая Босуэлла, но наиболее вероятных виновников все же двое.

— Выпьете? — сочувственно спросил Финнарт.

— Выпью, — кивнул граф, принимая от слуги полную чарку, — но сперва отвечайте.

Мелкий бисер пота выступил на побелевшей верхней губе, когда с него, уже сейчас, спадало титаническое напряжение нервов минувшего единоборства с Джеймсом Стюартом.

— Нет, конечно же. Но у вас было такое лицо, Босуэлл… этот парень принес вам дурные вести?

— Теперь уже неважно, — отмахнулся граф, в другой раз протягивая опустевшую чарку виночерпию Финнарта, — но дело могло обернуться скверно. Джеймсу ведь много не надо, чтоб вообразить себе невесть что…

Если Босуэлл и верил во что-либо, так только в братство по клинку, пусть даже единожды испытанное, и потому слова Гамильтона принял без колебаний.

— Это да, — подтвердил Финнарт, — и особенно достается тем, кто рядом.

Но Белокурый думал уже о другом, мысль его танцевала на острие ножа:

— Ну, а если это не вы, тогда… — и кликнул МакГиллана. — Хэмиш, найди пару шлюшек посвежей, да лучше — из-под тех самых ландскнехтов, чтоб точно были с французской болезнью… одень почище и пошли от моего имени к лорду Флемингу. И позаботься, чтоб после леди Флеминг о том узнала. Бедняга Малкольм!

Джеймс Гамильтон помимо воли усмехнулся — удар, наносимый в его присутствии, был явно бесчестным, зато и характер леди Дженет не позволял в полной мере проникнуться к ней сочувствием.

— Да вы безжалостны, Босуэлл!

— Ни в коей мере. Я только даю возможность дорогой кузине заняться делами своими собственными, а не моими, куда ее никто не звал… — граф бросил беглый взгляд на Финнарта, и вновь поразили его приметы внутреннего разрушения в лице собеседника. — Сэр, вы позволите один дружеский совет?

И когда Финнарт, удивившись, тем не менее, кивнул — продолжил:

— Уезжайте, сэр Джеймс, пока не поздно. Вы скверно выглядите, пребывание при дворе вам не впрок.

— Я знаю, — согласился Джеймс Гамильтон.

— Что же вы тогда делаете здесь? — удивился, в свою очередь, Белокурый.

— Служу ему, — отвечал Финнарт спокойно, — если уж даже вы больше не имеете к этому охоты, друг мой…

— И долго ли собираетесь упражняться в сем опасном занятии? — не без иронии осведомился граф Босуэлл.

Короткая усмешка скользнула на сухом лице Арранского бастарда:

— Хороший вопрос, но было бы наивно ожидать на него ответа.

Когда, вернувшись с затянувшейся в ночь попойки с Финнартом — бойцы вспоминали минувшие дни — Патрик Хепберн наконец растянулся на кровати, в отяжелевшей голове его еще метались обрывки речей, взгляды, позы, размен двусмысленностями с королем, мерзкое ощущение рук стражи на собственном теле… и более всего память жгла последняя фраза драгоценного кузена. Отделался дешево, если сравнивать с плахой, но отныне он больше не лэрд Лиддесдейл, и это вот по-настоящему скверно. Титул, который был пустым звуком для него десять лет назад, сейчас вошел Белокурому в плоть и кровь, он ощущал себя так, словно Джеймс Стюарт походя отрубил ему правую руку. Вдобавок, это ведь не только титул, это его деньги, его кровная арендная плата, которая теперь со всей долины уйдет королю. Он не мог уснуть, несмотря на кромешную усталость, долго ворочался, перекатился со спины на живот… задумчиво поднес ладонь к глазам, рассматривая — в свете жаровни она была облита теплым розоватым тоном… и тяжко, и страстно на безымянном пальце горел алым рубин Босуэллов. И сама собою рука потянулась к извечному своему прибежищу — и легла на рукоять даги в изголовье постели. Только тогда Патрик Хепберн глубоко провалился в сон.