Шотландия, Фолкленд, август 1538

Фолкленд, перестроенный лордом Финнартом ко второй свадьбе короля, стал поистине прекрасен. Джеймс Гамильтон вложил в это свое творение всю тоску по Европе, которую так давно покинул ради трудов и забот семьи, ради брата, ради Шотландии… Фонтан посреди двора лепетал, как дитя, и струи, сыплющиеся каскадами с высоты каменных ярусов, омывали льва, единорога и лилию, и уносили с собой в чашу первые алые листья осени. Прославленный зодчий и грозный воин, Джеймс Гамильтон отрешенно смотрел, как красные пятна кленовых ладоней неспешно утопают в студеной воде, и думал, думал, думал о чем-то таком, что безвозвратно уносило его душу за пределы окружающего мира…

— Вы благополучны, сэр Джеймс? — раздался вопрос за его плечом.

— А, это вы, мой друг… да, благодарю вас, вполне.

Но слова вовсе не соответствовали виду их произнесшего. Несмотря на то, что Джеймс Гамильтон по-прежнему был красив взрослой, сухой, темной красотой, по-прежнему одет роскошно и щеголевато, по-прежнему изящней всех при дворе закладывал складку на коротком плаще, в нем уже ощущался некий печальный надлом, и именно это увидел сейчас Патрик Хепберн, но только потому, что ярко помнил другого Финнарта, из своей юности.

— Его величество содержит меня в неизменной милости, — молвил Джеймс Гамильтон, — и уже одно то, что он доверил мне эти работы…

— А кто еще, кроме вас, справился бы с перестройкой Стерлинга и восстановлением Фолкленда? Вы сотворили здесь чудо… но я спрашивал не об этом. Вы здоровы?

— Ах, это… да, я здоров.

И снова солгал, если принять в расчет желтые тени под глазами и легкое покашливание, как солгал о неизменной милости короля. За год до этого он первый сказал Босуэллу, что король нестроен в уме, и оттого так сложно служить ему честью и правдой — когда Джеймс Стюарт погружается во тьму меланхолии, он не видит ни врагов, ни друзей, но разит всех без разбора, в точности, как библейский Саул.

— О вас спрашивать глупо, Босуэлл, всем известно, что вы опять на коне…. А что ваш дядя? Давненько я не имел счастья видеть его в столице.

— Вам, я полагаю, выпадало видеть его преподобие чаще моего, он посещает все Парламенты исправнейшим образом… до границы он за эти годы не добирался и письма присылает редко, но, насколько я знаю, жаловаться на судьбу ему не приходится.

— Дай Бог, чтоб и дальше так, — кивнул Финнарт, чуть улыбаясь. — Но при случае засвидетельствуйте ему мое почтение… да, граф, похоже, что это к вам!

Последнее восклицание относилось к запыленному и усталому человеку, который поклонился раскрытому окну во втором этаже женской половины замка, а теперь направлялся через двор к фонтану. Подойдя к лордам, он отвесил новый поклон, затем опустился на колено перед Босуэллом. То, что не бросалось в глаза Гамильтону, Хепберн прочел сразу — и джек, и приграничную манеру носить боннет, и цвета английских Греев… во имя всех казней ада, и он шляется по Фолкленду, всякую минуту угрожая выдать его одним своим присутствием здесь!

— Ну? — спросил граф.

— Я ждал вашу милость в деревне, — пояснил гонец, и речь его была чиста для тех, кто не знает, как говорят на границе, — неподалеку от замка, потом пришел в парк, спросил у дверей, меня не пустили внутрь, но какая-то дама, лицом очень схожая с вашей милостью, увидев меня из окна, велела идти сюда…

— Скверно… — процедил Белокурый прежде, чем успел поймать само собой вылетевшее словцо. Если в деле поучаствовала леди Флеминг, жди беды.

Финнарт взглянул на него с интересом, но ничего не сказал.

— Ты какого черта тут прохлаждаешься? — Джеймс Стюарт по любимому обыкновению возник словно бы ниоткуда. Король был уже в дорожном платье, Хантли и Сомервилл еле поспевали за Его величеством, который в превосходном настроении перешагивал через две ступени, спускаясь во двор, к конюшням в левом крыле. — Я думал, ты уже загнал для меня оленя, лентяй…

Джеймс захохотал, обнимая кузена за плечи:

— Помнишь, как тогда? Я еще спрашивал Джейми Паркхеда, как, мол, будет ли завтра добрая охота? Завалю я двух-трех оленей?

Джеймсу Дугласу Паркхеду, командиру сторожевой сотни, после того, как ушел от него из Фолкленда, король отрубил голову.

— Я велел ему, — Джеймс Стюарт кивнул на Финнарта, — чтоб он сохранил при переделке то окно, откуда я спускался к тебе навстречу… ну, давай в седло, Дивный граф, что встал? Давай, егеря с рассвета за работой!

Управитель королевских конюшен Роберт Джибб кликнул грумов и графу тотчас подвели коня. Белокурый молвил вестнику вниз уже с седла:

— Дождешься меня, вечером поговорим… — и протянул руку. — Пакет!

Тот подал Босуэллу письмо, и граф хладнокровно сунул его себе за пояс — под взглядом ничего не подозревающего короля, в паре с Сомервиллом изощрявшегося насчет дождем сыплющихся на Дивного графа любовных посланий… не было нужды и вскрывать — он уже знал, что там.

'Мой дорогой северный друг!

За те несколько лет, что продолжается наше знакомство, Его величество потратил изрядное количество денег на удовлетворение ваших все возрастающих нужд, однако, до сей поры, к его печали, вы не оправдали возложенных надежд. Допуская, что только воля Божья препятствовала вам в исполнении самых заветных желаний Его величества, хочу все же знать — можем ли мы рассчитывать на вашу благожелательность впредь?

Остающийся к вашим услугам,

Эдуард Сеймур,

граф Хартфорд'.

Письмо догорало в камине, Босуэлл говорил гонцу Греев, глядя в огонь, сухо и коротко:

— Впредь никогда не подходить ко мне среди бела дня, на виду у других людей. В следующий раз найдешь Хэмиша МакГиллана, все скажешь ему, он передаст мне. Вот, держи, — он кинул парню кошелек. — Господину своему в ответ отвезешь на словах только одно…

— Что именно, милорд? — почтительно осведомился Грей. Он успел уже перехватить кусок овсяной лепешки, ломоть говядины, пинту эля, и выглядел отнюдь не таким замученным.

— Да, — отвечал Белокурый, по-прежнему не отрываясь взором от искр в камине. — А теперь проваливай, чем скорей, тем лучше… да не туда, дурень! Зачем, по-твоему, в этом каменном амбаре окна?

Гонец перепрыгнул широкий подоконник — прямо в парк, растворился в остром холоде осенней ночи. На Босуэлла пахнуло сыростью и тонким запахом гниения первой палой листвы. В передних покоях, за дверью комнат, выделенных королем любимому кузену, уже раздавались шаги, стук алебард, опущенных древком на пол, лязг, какой производит железо кирасы под рукой латника… Белокурый так и не пошевелился в кресле, вальяжно вытянув ноги к огню, когда комнату заполнили собой восемь швейцарских гвардейцев короля.