К началу осени 2022 года стало ясно, что эндшпилем украинской войны станет битва газа и пушек. В то время как поставляемое Западом оружие громило российские позиции на земле, прекращение поставок газа со стороны России нанесло удар по европейским потребителям, вызвав резкий рост цен на энергоносители и самый тяжелый кризис стоимости жизни за последние десятилетия.

В 2021 году на долю российского газа приходилось около 45 процентов газового импорта ЕС. Германия, крупнейшая экономика Европы, зависела от «Газпрома» больше всех — и целые поколения ее лидеров способствовали росту этой зависимости. Эта логика не была абсолютно иррациональной. Бывший канцлер Германии Герхард Шрёдер (который после ухода с поста в 2005 году вошел в совет директоров трубопровода «Северный поток» и российского государственного нефтяного гиганта «Роснефть») утверждал, что зависимость Германии от российского газа эквивалентна зависимости России от немецких денег. Более тесная экономическая интеграция должна была способствовать более стабильным отношениям между Европой и Москвой.

Нравственная ловушка, скрытая в этом уравнении, стала очевидной после российской аннексии Крыма в 2014 году. Как мы уже видели, вместо того чтобы отменить запланированный проект «Северный поток — 2» — и вопреки мощному давлению со стороны США, — преемница Шрёдера Ангела Меркель дала зеленый свет проекту стоимостью 10 миллиардов евро, финансируемому «Газпромом».

На саммите НАТО в Брюсселе в июле 2018 года президент США Дональд Трамп сетовал: «Мы должны защищаться от России, а Германия идет и платит России миллиарды и миллиарды долларов в год... Германия полностью контролируется Россией, [потому что] они получают от 60 до 70 процентов своей энергии из России, да еще и строит новый трубопровод... Я считаю, что это крайне неуместно»22. Предупреждения Трампа были полностью проигнорированы, а когда он высказал аналогичную мысль на Генеральной Ассамблее ООН, немецкие делегаты открыто смеялись и насмехались.

Газовая ахиллесова пята Европы стала очевидной, когда Брюссель готовил санкции против Путина после его вторжения в Украину в 2022 году. Санкции включали банковские и экспортные ограничения и даже нефтяное эмбарго, вступающее в силу с декабря 2022 года. Но они не коснулись газа, что делало санкции фактически беззубыми. На самом деле Европа оказалась еще более зависимой от российского газа, чем в 2014 году. Ключевые страны ЕС — крупнейшие потребители энергии — были политически зациклены на «зеленой» повестке, что означало закрытие угольных электростанций, отказ от планов по добыче методом гидравлического разрыва пласта («фракинга») и, в Германии, закрытие АЭС. Природный газ, который при сжигании выделяет меньше загрязняющих веществ и углекислого газа на единицу энергии, воспринимался как временная «полузеленая» альтернатива, способная заполнить брешь, образовавшуюся после отказа от угля и атома, пока ее не покроют возобновляемые источники энергии вроде ветра и солнца.

Газ был самым мощным оружием России в дипломатической войне, призванной подорвать политическую и военную поддержку Украины со стороны Европы. Но вместо того чтобы использовать тактику нарастающих угроз, летом 2022 года Путин просто сократил поставки — тем самым не только фактически введя санкции против самого себя, но и заблаговременно, за несколько месяцев, предупредив Европу о необходимости готовиться к зимнему дефициту газа. Начиная с июня «Газпром» полностью прекратил поставки в Польшу, Латвию, Литву и Финляндию, а также сократил на 40 процентов прокачку газа в Германию по трубопроводу «Северный поток — 1», якобы из-за того, что под санкции попали ключевые газовые турбины, отправленные на ремонт компании Siemens Energy в Канаду.

Непосредственной реакцией, на которую и рассчитывал Путин, стала паника. Как выразился в июле министр экономики Германии Роберт Хабек, полное прекращение поставок российского газа стало бы для его страны «кошмарным сценарием». Под давлением Берлина и Международного энергетического агентства, проигнорировав возражения Украины, правительство в Оттаве вывело турбины из-под действия санкций. Министр природных ресурсов Канады Джонатан Уилкинсон обосновал это решение тем, что «нашим европейским друзьям и союзникам» необходимо сохранить «доступ к надежным и доступным энергоносителям в период, когда они продолжают отказываться от российских нефти и газа»23.

В середине июля — в месяц самого низкого потребления газа — заполненность немецких газохранилищ составляла всего 63 процента, что было далеко от целевого показателя в 90 процентов к 1 ноября. Были разработаны планы на случай чрезвычайных ситуаций, определяющие приоритетность распределения электричества и газа при серьезных перебоях: в начале списка стояли больницы и экстренные службы, затем — жилые дома, и лишь в конце — промышленные предприятия. Местные власти по всей Германии составляли планы по закрытию бассейнов, отключению уличных фонарей и светофоров, а также переоборудованию масштабных общежитий, предназначавшихся для больных коронавирусом, в «теплые залы» или «островки тепла». Тем временем спрос на электрические и масляные обогреватели, инфракрасные панели и туристические плитки взлетел до небес, а компании, устанавливающие дровяные печи и тепловые насосы, сообщали о длинных очередях и хроническом дефиците запчастей и квалифицированного персонала24. Глава энергетического регулятора Германии Клаус Мюллер заявил, что цены на газ для потребителей к 2023 году могут вырасти втрое. А бывший посол Германии в Лондоне Томас Матусек предупредил: «Если дело дойдет до крайности, мы, вероятно, окажемся на пороге крупнейшего экономического кризиса, который Германия переживала со времен окончания Второй мировой войны»25.

В сентябре Кремль объявил, что «Северный поток — 1» останется закрытым на неопределенный срок по техническим причинам, которые не могут быть устранены до тех пор, пока «коллективный Запад» не снимет санкции с России. Только лояльная Путину Венгрия по-прежнему получала газ в полном объеме по старым сухопутным трубопроводам, проходящим через Беларусь.

Вот только ожидавшегося коллапса не случилось. Европа — и в частности Германия — оказалась куда более расторопной в поиске альтернативных источников энергии, чем ожидал Путин. Накануне вторжения Европа действительно импортировала около 46 процентов газа из России. Но она также получала 25 процентов из Норвегии по трубопроводам и 29 процентов в виде сжиженного природного газа (СПГ) из США, Алжира и Катара. Импорт СПГ в Европу рос с поразительной быстротой. В январе 2022 года Европа импортировала чуть более 4 миллиардов кубометров (млрд куб. м) американского СПГ в месяц по сравнению с чуть менее чем 8 млрд куб. м трубопроводного газа из России (что уже было исторически низким показателем благодаря внедрению возобновляемых источников энергии). Но к концу июня импорт только американского СПГ вырос почти на 50 процентов — до 5,5 млрд куб. м, в то время как сократившиеся российские поставки составили 4,5 млрд куб. м. Немецкие инженеры в спешном порядке строили плавучие терминалы, которые должны были удвоить мощности страны по импорту СПГ к ноябрю 2022 года. Этого было недостаточно, чтобы полностью компенсировать практически полное прекращение российских поставок, но к 1 сентября немецкие газохранилища были заполнены уже на 80 процентов. Что еще более важно, политически влиятельная в стране партия «Зеленых» признала, что политические реалии важнее климатических целей, и согласилась на возобновление работы угольных электростанций, а также на приостановку закрытия трех последних АЭС в стране.

Вместо того чтобы принудить Берлин к покорности, попытка путинского шантажа на самом деле оттолкнула его некогда самого могущественного европейского союзника. «Мы должны покончить с самообманом, будто когда-либо получали дешевый газ из России, — заявила 28 августа министр иностранных дел Германии Анналена Бербок. — Возможно, мы платили за него не так много денег, но мы расплачивались нашей безопасностью и независимостью. А украинцы уже заплатили за это тысячами жизней»26.

Для России превращение поставок газа в оружие было не просто рискованным шагом — это было дипломатическим эквивалентом надевания пояса смертника. 1 сентября, когда «Газпром» объявил о второй с момента вторжения «временной» остановке «Северного потока — 1», оптовая цена на газ в Европе на самом деле снизилась на 21 процент — с 405 до 320 пенсов за терм, поскольку Европейская комиссия подтвердила, что работает над «чрезвычайными мерами», а правительство Германии заявило, что «готово» к зиме27.

Россия «пытается атаковать бедностью и политическим хаосом там, где пока не может атаковать ракетами», — заявил Зеленский после новостей об остановке «Северного потока», в то время как Германия объявила о пакете помощи испытывающим трудности потребителям на сумму 65 миллиардов евро (56 миллиардов фунтов стерлингов)28. Несколько недель спустя новый премьер-министр Великобритании Лиз Трасс объявила о государственном ограничении цен на энергоносители на сумму до 100 миллиардов фунтов стерлингов, чтобы защитить экономику от ценового шока. Но поскольку оптовые цены на газ выросли в десять раз по сравнению с предыдущим годом, счета за электроэнергию по всему континенту резко поползли вверх, а инфляция в странах Балтии превысила 20 процентов, политические потрясения казались неизбежными. В начале сентября более 70 тысяч демонстрантов вышли на улицы Праги, чтобы выразить протест против поддержки Украины их правительством. Однако общеевропейский политический кризис, на который надеялся Кремль, не привел к массовым требованиям капитулировать перед Москвой и вернуться к привычному порядку вещей. Напротив, несмотря на экономические трудности, европейские лидеры твердо решили навсегда отказаться от зависимости от российского газа. 5 сентября канцлер Германии Шольц заявил, что Россия «больше не является надежным энергетическим партнером». А председатель Европейского совета Шарль Мишель подчеркнул, что использование Россией «газа в качестве оружия не изменит решимости ЕС... Мы ускорим наш путь к энергетической независимости. Наш долг — защитить наших граждан и поддержать свободу Украины»29.

Перспектива избавления Европы от зависимости от российского газа представляла для России стратегическую катастрофу. Если бы континенту удалось найти альтернативные источники энергии, Путин навсегда взорвал бы этот источник доходов, на который приходилось более трети всего энергетического экспорта России, потерял бы свой крупнейший рынок сбыта газа и навсегда утратил бы политические рычаги влияния на Европу, создававшиеся десятилетиями. 26 сентября это разрушение энергетических отношений России с Европой приняло буквальную форму, когда в результате четырех подводных взрывов были повреждены как «Северный поток — 1», так и «Северный поток — 2», из-за чего Балтийское море буквально закипело от утечек газа шириной в километр, а около 300 миллионов кубометров газа, находившихся в каждой трубе, устремились к поверхности. В телевизионном выступлении на кремлевской церемонии по случаю аннексии четырех оккупированных Россией областей Украины Путин заявил, что «Запад... перешел к диверсиям». Однако, по данным шведских, датских следователей и расследователей ООН, наиболее вероятным виновником была сама Россия. Если это правда, то уничтожение российских трубопроводов «Северный поток» стоимостью 23 миллиарда евро стало одним из самых поразительных актов саморазрушения в истории войн, подобным тому, как Эрнан Кортес уничтожил (на самом деле не сжег, а разобрал) свои корабли после высадки в Новом Свете в 1519 году. Подрыв «Северного потока» мог задумываться как угроза Западу, показывающая, что Россия способна проделать то же самое с недавно открытым газопроводом между Норвегией и Данией. Либо же, подобно нападению немецких солдат в польской форме на радиостанцию в Глейвице в 1939 году, это планировалось как операция под чужим флагом с целью создать ложный предлог для аннексии Россией украинских территорий. В любом случае атака на «Северный поток» стала точкой невозврата в эндшпиле этой войны. Какое бы соглашение ни было достигнуто в конечном итоге, возвращение Европы к дешевому российскому газу теперь стало невозможным.

Однако Путин готовил — или, по крайней мере, так ему казалось — план «Б»: перенаправить экспорт российского газа в Китай. На видеосовещании с высшими чиновниками энергетического и экономического блоков в апреле 2022 года Путин признал, что «попытки западных стран вытеснить российских поставщиков, заменить наши энергоресурсы альтернативными поставками неизбежно повлияют на всю мировую экономику». Он утверждал, что «последствия такого шага [санкций] могут стать очень болезненными — и прежде всего для самих инициаторов подобной политики», и подчеркнул, что для России крайне важно «постепенно перенаправлять наш экспорт на быстрорастущие рынки юга и востока. Для этого уже в ближайшее время нужно определить ключевые объекты инфраструктуры и приступить к их строительству»30.

Но путинские планы «поворота на восток» имели мало экономического или практического смысла. В феврале 2022 года Россия экспортировала 83 процента своего газа, или 170 млрд куб. м, в Европу, 12 процентов — в бывшие советские республики и всего 2 процента, или 12,5 млрд куб. м, — в Китай. Осенью 2022 года самым западным российским газовым месторождением, соединенным трубопроводом с Китаем, было Чаяндинское, расположенное примерно в 2400 километрах к северу от Пекина. Максимальная проектная годовая мощность Чаяндинского месторождения составляла всего 25 млрд куб. м — да и то лишь к 2025 году. С Китаем его связывал газопровод «Сила Сибири — 1», построенный в период с 2014 по 2019 год, строительство которого обошлось в 45 миллиардов долларов, и полностью профинансированный российскими банками. Огромная стоимость в сочетании с щедрыми налоговыми льготами, предоставленными китайской стороне, сделала трубопровод нерентабельным — как признал в апреле 2015 года заместитель министра энергетики России Юрий Сентюрин, заявив, что в случае с «Силой Сибири» «речь идет не об инвестировании в проект, который должен окупить свои затраты»31. Другие строящиеся трубопроводы соединят «Силу Сибири — 1» на западе с Ковыктинским месторождением, а на востоке — с месторождениями Сахалина и Хабаровска через Амурский газоперерабатывающий завод, максимальная мощность которого составляет 39 млрд куб. м в год, что эквивалентно примерно 9 процентам годового потребления газа в Китае. Это означает, что даже при максимальной мощности в будущем «Сила Сибири — 1» сможет прокачивать меньше, чем один только ориентированный на Европу российский газопровод «Северный поток — 1» мощностью 55 млрд куб. м32. Более того, долгосрочные газовые контракты, согласованные с Китаем в 2019 году, основывались на низких докризисных ценах.

Единственным способом для России хоть как-то приблизиться к компенсации потери европейских клиентов стал бы проектируемый газопровод «Сила Сибири — 2» мощностью 50 миллиардов кубометров в год, который должен соединить полуостров Ямал в Арктике с Китаем через 2800 километров труб, проходящих по всей Сибири и Монголии. Но пока это остается лишь планом на бумаге. И кто будет его финансировать? Уж точно не находящийся под международными санкциями «Газпром», отрезанный от привлечения зарубежного финансирования и покупки западного оборудования. В преддверии «значительных капитальных затрат» в апреле 2022 года «Газпром» пошел на беспрецедентный шаг, впервые за 30 лет отказавшись от выплаты дивидендов. По сути, «если Россия не может продавать свой газ Западу, она не может продавать его никому», — отмечал экономист Андрей Мовчан. — «Это будет означать консервацию скважин»33.

Иными словами, предложенный Путиным «поворот на восток» полностью зависел от доброй воли и денег Пекина. Однако, несмотря на видимую дипломатическую поддержку Москвы со стороны Пекина, угроза американских санкций против их глобальных операций заставила многие ведущие китайские банки, такие как ICBC, Новый банк развития и Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, прекратить любое кредитование и финансирование России. Китайские энергетические гиганты, такие как Sinochem, также приостановили все инвестиции в Россию и совместные проекты. В августе платежная система UnionPay — китайский аналог Visa и Mastercard — также прекратила сотрудничество с российскими банками, сославшись на санкции34. Некоторые китайские компании продолжали работать в России, но только те, у которых не было бизнеса за пределами РФ и КНР и которым нечего было терять от международных санкций.

Россия мнила себя ключевым политическим и экономическим партнером Пекина, чуть ли не равной ему сверхдержавой. Но правда в том, что до войны Россия занимала лишь 11-е место среди торговых партнеров Китая. В 2021 году товарооборот Китая с США составлял около 1,3 триллиона долларов, с ЕС — чуть более 1 триллиона, а с Россией — менее 70 миллиардов долларов. После начала войны товарооборот между Россией и Китаем за год по состоянию на сентябрь взлетел до более чем 100 миллиардов долларов, в основном благодаря росту импорта российской сырой нефти Китаем. Тем не менее торговые отношения Пекина с ЕС и США все равно оставались более чем в 20 раз масштабнее. Кроме того, были все основания полагать, что Пекин в полной мере пользовался экономической слабостью России, вызванной санкциями.

До войны на долю России приходилось около 12 процентов мирового экспорта нефти, из которого 53 процента направлялось в Европу, а 39 процентов — в Азию. В отличие от газа, российская нефть не требовала дорогостоящих трубопроводов, поэтому потоки, которые больше не шли в Европу, можно было легко отправлять морем в Азию. Однако и Индия, и Китай безжалостно требовали огромных скидок при покупке российской нефти. Ранее Пекин точно так же поступал с Ираном — в этом и заключается преимущество положения «покупателя последней инстанции», помогающего обходить санкции. Цены на сырую нефть марок Brent и Urals, которые десятилетиями торговались практически на одном уровне, к концу марта радикально разошлись: Urals продавалась со скидкой в 35 долларов за баррель, в результате чего реальная цена российской нефти в конце лета составила чуть более 60 долларов за баррель. Более того, транспортировка российской нефти также существенно подорожала из-за санкций, которые усложнили морское страхование, страхование грузов, а также проведение платежей.

Это означало, что даже сравнительно небольшое падение мировых цен могло стать для России разрушительным. Исследование Saudi Aramco, проведенное в 2019 году, показало, что себестоимость добычи нефти в России — одна из самых высоких в мире: около 42 долларов за баррель для наземных проектов и 44 доллара для морских (шельфовых), в то время как добыча саудовской нефти обходилась всего в 17 долларов. С учетом постоянной скидки в 35 долларов на марку Urals и себестоимости добычи в 42 доллара, падение мировых цен на нефть ниже 77 долларов за баррель свело бы прибыль от российской нефти к нулю. И снижение мировых цен на нефть было именно тем, чего пытался добиться Байден.