Сейчас много говорят о «съездах с шоссе». Мы хотим перекрыть эти съезды и помочь Путину на полной скорости врезаться в кирпичную стену, к которой он мчится.
Генерал-лейтенант армии США Г. Р. Макмастер, 5 апреля 2022 года1
Экономический блицкриг
Одним из ключевых тезисов кремлевской риторики, направленной как на российское общество, так и на остальной мир, было утверждение, что экономика России успешно справляется с санкциями. «Экономический блицкриг против России изначально не имел шансов на успех», — заявил Путин в июне перед участниками Петербургского экономического форума. Из зарубежных лидеров там не было никого, кроме президента Беларуси Александра Лукашенко, зато присутствовала делегация «Талибана». «Как и наши предки, мы решим любую задачу, об этом говорит вся тысячелетняя история нашей страны... Мрачные прогнозы относительно перспектив российской экономики не сбылись»2.
Министерство экономического развития России продвигало внешне логичный тезис: хотя экспорт нефти и газа сократился, рост цен с лихвой компенсировал это снижение. Многие западные комментаторы приняли это на веру. Еще в июне 2022 года агентство Bloomberg сообщало, что «даже с учетом того, что некоторые страны прекращают или постепенно сокращают закупки энергоносителей, доходы России от продажи нефти и газа в этом году составят около 285 миллиардов долларов... Это более чем на одну пятую превысит показатель 2021 года»3. Ссылаясь на эти цифры, авторитетный обозреватель Фарид Закария пришел на страницах The Washington Post к выводу, что «теперь ясно: экономическая война против России идет далеко не так успешно, как многие думали... российское правительство получит значительно больше доходов от нефти и газа, чем до войны»4.
На самом деле статистика российского правительства представляла собой тщательно состряпанную ложь: относительно стабильные мартовские показатели необоснованно проецировались на будущее, а на фоне падения ключевых экономических индексов избирательно выдергивались отдельные показатели, чтобы скрыть истинные масштабы экономического ущерба. Опубликованное в июле масштабное исследование Школы менеджмента Йельского университета, посвященное реальному влиянию санкций на российскую экономику, сумело пробиться сквозь завесу дезинформации Минэкономразвития РФ. Изучив фактические данные от ритейлеров, энерготрейдеров и инвесторов, исследователи воссоздали картину, разительно отличающуюся от радужного образа, нарисованного Путиным5. В реальности же к маю совокупные ежемесячные доходы России от нефти и газа упали до 14,9 миллиарда долларов — это менее половины от того, что страна заработала в первый месяц после вторжения6.
Некоторые западные комментаторы ухватились за видимую стабильность рубля (который после первоначального обвала быстро вернулся на довоенный уровень) и относительную жизнеспособность российского фондового рынка (индекс Мосбиржи просел всего на 50%) как на доказательство того, что российская экономика переживает санкции относительно безболезненно. На самом деле оба этих показателя подвергались умышленному манипулированию. Согласно новым правилам, введенным Центробанком в марте, любая российская компания, получающая валютную выручку, была обязана конвертировать 80% доходов в рубли, что искусственно сдвигало рыночный баланс в пользу российской валюты. «Газпром» также вынудил западных покупателей платить за газ в рублях — на практике это означало лишь то, что им пришлось открыть рублевые счета в немногих уцелевших от санкций российских банках и формально конвертировать валютные платежи в рубли, чтобы контракт считался оплаченным. В Москве объемы торгов рублем составляли лишь малую часть от довоенных, да и те сделки велись преимущественно в виртуальных долларах, не обеспеченных реальными валютными резервами.
Что касается фондового рынка, то иностранным акционерам из «недружественных стран» (то есть с Запада) было попросту запрещено закрывать свои позиции, что фактически удерживало рынок в состоянии анабиоза. Как указывал российский экономист и основатель «Ренессанс Капитала» Андрей Мовчан, приостановка нормальных биржевых торгов фактически снизила акционерную стоимость российских бумаг если не до нуля, то «до некоей неопределимой величины, которая больше не диктуется рынком». На практике акции торговались с дисконтом в 30–40% от их номинальной рыночной стоимости, которая и без того упала вдвое. А поскольку многие компании использовали собственные акции в качестве залога по кредитам, это означало, что значительная часть российского частного бизнеса де-факто оказалась банкротом — наряду со всеми российскими банками, выдававшими кредиты под залог акций, котировавшихся на российских биржах. В результате «кредитором последней инстанции стало государство», как отметил Мовчан, — единственный источник капитала в стране, отрезанной от международных финансовых систем. И хотя Кремль теоретически мог печатать рубли в любых количествах, на практике российская экономика оставалась слишком зависимой от импортного оборудования, технологий, потребительских товаров и зарубежного опыта, чтобы избежать катастрофической инфляции. «Когда печатаешь слишком много денег, рискуешь прийти к зимбабвийскому сценарию [гиперинфляции]», — говорил Мовчан. Курс рубля, нравится это Кремлю или нет, «по-прежнему привязан к импорту»7.
За первые два месяца войны более 1200 западных компаний свернули свою деятельность в России. Совокупная выручка этих компаний на российском рынке и объем их инвестиций в России превышали 600 миллиардов долларов. Согласно отчету Йельского университета, их уход «практически в одиночку перечеркнул результаты тридцатилетней экономической интеграции России» с остальным миром, «сведя на нет плоды многолетних иностранных инвестиций». На этих иностранных предприятиях напрямую работало около 5 миллионов россиян, и еще до 8 миллионов были заняты косвенно8. Часть этих работников нашла новые места в компаниях-клонах, созданных новыми российскими владельцами. Одним из примеров стала сеть «Вкусно — и точка», открывшаяся в бывших помещениях McDonald’s: она использовала то же оборудование и предлагала схожее меню. Другим примером стала сеть Stars Coffee, основанная рэпером Тимати (наиболее известным своим хитом «Мой лучший друг — это президент Путин»), которая заняла кофейни Starbucks и использовала практически идентичный логотип9. Однако миллионы людей остались без работы, и у государства не оставалось иного выбора, кроме как создавать новые рабочие места в государственном секторе.
Еще со времен аннексии Крыма в 2014 году и последовавших за ней западных санкций Кремль стремился сделать российскую экономику, и в особенности ее производственный сектор, независимой от импорта и, следовательно, невосприимчивой к будущим санкциям. Первой экономической мантрой послекрымской эпохи стало «импортозамещение» — концепция, согласно которой Россия могла каким-то образом выжить и процветать без импорта товаров, услуг или специалистов с Запада. Второй мантрой стал «технологический суверенитет» — теория о том, что Россия способна создавать собственные технологии, от передатчиков мобильной связи до газовых турбин, которые ни в чем не уступали бы западным.
Обе инициативы провалились. Когда в 2022 году ЕС и США нанесли удар, полностью перекрыв импорт иностранных комплектующих, программного обеспечения и особенно компьютерных чипов, последствия для российской экономики оказались сокрушительными. К концу мая производство автомобилей в России упало более чем на 75%. Показатели валовой добавленной стоимости снизились на 62% в строительном секторе, на 55% в сельском хозяйстве и на 25% в обрабатывающей промышленности. Российские производители — включая оборонную промышленность — были вынуждены заниматься «каннибализацией» техники, разбирая ее на запчасти для повторного использования10. К концу марта «Уралвагонзавод» — крупнейший российский танковый завод в Нижнем Тагиле — был вынужден приостановить производство танков Т-72Б3 из-за нехватки процессоров, как сообщала украинская разведка11. «У нас есть сообщения от украинцев о том, что в захваченной российской военной технике они находят полупроводники, вынутые из посудомоечных машин и холодильников», — заявила в мае министр торговли США Джина Раймондо12. «Аэрофлот», флагманский авиаперевозчик России, был вынужден приостановить полеты около 40% своих самолетов, чтобы использовать их детали для обслуживания оставшегося парка, — и это несмотря на то, что Boeing и Airbus прекратили всякую поддержку и обслуживание и предупредили, что самолеты, летающие на «донорских» деталях, небезопасны для эксплуатации. «Все самолеты мгновенно перестали получать обновления ПО, — жаловался журналистке Евгении Альбац один бизнесмен, связанный с Кремлем. — Приходится звать какого-нибудь парня с черным портфелем, чтобы он пришел и взломал софт»13.
Официально индекс потребительских цен в России указывал на послевоенный уровень инфляции около 20%. Однако реальные показатели инфляции в импортозависимых секторах, таких как технологии, сфера гостеприимства и автомобильный сектор, по данным маркетинговых исследований крупных ритейлеров, составляли от 48 до 61%. Каждый день войны обходился российским налогоплательщикам примерно в 500 миллионов долларов. В июле статистика Минфина России показала дефицит федерального бюджета в размере 892 миллиардов рублей, падение нефтегазовых доходов на 22,5% в годовом исчислении, несмотря на высокие цены на энергоносители, и почти 30-процентное падение налоговых поступлений. Ожидаемое сокращение ВВП к концу 2022 года оценивалось в 8%, а в последующие полтора-два года прогнозировалось дальнейшее сжатие экономики14.
Чтобы покрыть этот дефицит, денежная масса в России с февраля по июнь удвоилась, а золотовалютные резервы за первые шесть месяцев войны сократились на 75 миллиардов долларов. Министр финансов Антон Силуанов в июле признал, что по итогам года бюджет РФ, скорее всего, сведется с дефицитом в размере около 2% ВВП — брешь, которую он предложил закрыть за счет изъятия целой трети средств из Фонда национального благосостояния15.
Таким образом, санкции, несомненно, наносили ущерб российской экономике. Но работали ли они? Все зависело от того, как определять их цель. В марте Байден заявил, что санкции призваны «нанести ущерб, сопоставимый с военной мощью», «подорвать силы России» и гарантировать, что она «больше никогда не сможет угрожать своим соседям». По этим критериям санкции, безусловно, казались эффективными в плане истощения кремлевской военной машины. К концу августа Москва закупала артиллерийские снаряды у Северной Кореи, беспилотники у Ирана и вывела самолеты, ракеты и личный состав из своей военной миссии в Сирии.
Но могли ли санкции подорвать власть Путина или изменить его поведение? Байден утверждал, что цель никогда в этом и не заключалась. «Я не говорил, что санкции действительно его сдержат, — заявил Байден на саммите НАТО в марте. — Санкции никогда не сдерживают»16. Это было, честно говоря, лукавством. По словам бывшего чиновника Белого дома, сыгравшего важную роль в разработке первого раунда санкций в 2014 году, важной частью стратегии команды Байдена было «вбить клин между силовиками в Кремле и российским бизнес-классом». Надо признать, что эта стратегия не сработала в период с 2014 по 2022 год, но принцип, согласно которому «между Путиным и [деловой] элитой существует негласный договор: они не лезут в политику, а он позволяет им богатеть», по-прежнему остается в силе, констатировал чиновник17.
Некоторые состоятельные россияне действительно устремились в «тихие гавани», когда действие санкций стало ощутимым. Согласно исследованию Йельского университета, страну покинули около 15 тысяч (или 20%) состоятельных людей — тех, чье состояние превышает 30 миллионов долларов. Несмотря на ограничения, вывод капитала из России подскочил с 22 миллиардов долларов в первом квартале 2022 года до более чем 70 миллиардов во втором, согласно собственным данным Центробанка. Дубайские фирмы по недвижимости сообщали о росте продаж покупателям из России на 100% и даже 200% в годовом исчислении18. Но эту статистику можно прочесть и иначе: 80% богатых россиян остались. У большинства просто не было выбора — их деловые интересы были слишком тесно связаны с Россией и российским государством, чтобы эмиграция стала для них рациональным выбором.
Настроение среди примерно десятка богатых российских бизнесменов, с которыми я общался в Москве в первые месяцы после вторжения, было более или менее стоическим смирением — «Что мы можем с этим поделать?» и «Все уляжется» — в сочетании с глубоким и часто яростным гневом, направленным не на Кремль, а на Запад. «Эти лизоблюды [в Европе] с радостью брали мои деньги и целовали меня в задницу», — сказал глава крупной российской компании по импорту технологий, владевший недвижимостью в Италии и Лондоне. Лично он не входил ни в какие санкционные списки, но тем не менее обнаружил, что его европейские банковские счета заморожены просто потому, что он русский. «Куда делись их верховенство закона и уважение к частной собственности?» Европа и США «решили, что мы все преступники и должны страдать за преступления одного урода [Путина]», — возмущался телекоммуникационный магнат из Санкт-Петербурга. «Они хотят, чтобы мы сидели здесь, в России. Ладно. Будем сидеть здесь, со своими».
Кремль обвиняли в том, что в отношениях с зарубежными странами он применяет собственные стандарты — например, исходит из предположения, что Зеленский и киевская элита продажны и легко подкупаются. Но и Запад, похоже, исходил из того, что россияне отреагируют на перспективу экономических трудностей так же, как европейцы или американцы — обвинят своих лидеров и потребуют перемен. Однако российская действительность была совсем иной. Во-первых, экономические кризисы — некоторые из них были тяжелее спада 2022 года, вызванного санкциями, — происходили еще на памяти нынешнего поколения: от гиперинфляции 1992–1993 годов до обвала рубля в 1997, 2008 и 2014 годах. Для большинства городских жителей России жизнь благополучного европейского среднего класса, в которой Ikea, Starbucks и Zara воспринимались как нечто само собой разумеющееся, была относительно недавним явлением. Для россиян, живших на среднюю зарплату в 802 фунта стерлингов в месяц или меньше, — или для 14 процентов населения страны, живших за чертой бедности (на сумму менее 120 фунтов), — закрытие люксовых магазинов в Москве или цены на импортную электронику не имели особого значения19.
Гораздо важнее для большинства россиян и для их правительства было четкое ощущение того, что их страдания — во благое дело. «Ради чего мы живем, мы, русские? — вопрошал телеведущий Владимир Соловьев в конце августа. — Не ради "Макдоналдса" и не ради Kentucky Fried Chicken. Смысл нашей жизни в том, чтобы стоять за правду, за правое дело. Своими телами защищать наших братьев, когда на них нападает фашистская мразь»20. Подконтрольные Кремлю телеканалы постоянно внушали мысль о том, что Запад стоит на пороге экономического краха в результате собственных санкций. «Люди, привыкшие к фальшивой патриотической риторике, могут молчать десятилетиями. Пределы терпения рядовых граждан... на самом деле еще не были испытаны», — писал экономист Валерий Кизилов из московского Научно-исследовательского финансового института в своей резонансной статье, часть названия которой звучала как «Почему россияне не замечают экономического кризиса». «На уровне высшего российского руководства [это] нельзя назвать явным кризисом. Официальная точка зрения состоит в том, что экономики противостоящих стран страдают гораздо сильнее. В этом смысле режим вернулся к застойным риторическим моделям конца 1970-х — начала 1980-х годов». Россию ждал «не крах, а упадок»21.
Пожалуй, самым красноречивым признаком того, что Кремль не боялся ни противодействия элиты, ни недовольства народа из-за экономического спада, стало решение Путина поставить на карту главный экономический козырь России — зависимость Европы от «Газпрома» — в попытке получить политическое преимущество.