Кремль подготовился к экономическим санкциям, которые должны были последовать за вторжением, — собственно, выживание в условиях санкций и обвала цен на энергоносители было теми двумя стратегическими целями, ради которых Министерство финансов и Центральный банк на протяжении десятилетий кропотливо формировали свой стратегический резервный фонд в размере 650 миллиардов долларов на случай войны. Именно благодаря этим резервам — и в особенности малодушной санкционной реакции Запада — Россия легко пережила экономические последствия аннексии Крыма в 2014 году. Вполне резонно ближайшее окружение Путина полагало, что то же самое произойдет и в 2022 году: много громких протестов, но мало реального экономического эффекта.
Вот только на этот раз все действительно пошло иначе. За первые месяцы войны западные правительства отключили большинство российских банков от платежной системы SWIFT, заморозили государственные активы России и активы западных дочерних структур российских компаний, а также арестовали и заморозили имущество, яхты и счета десятков тысяч состоятельных россиян в Европе. Но самой неожиданной и сокрушительной санкцией из всех стало коллективное решение более чем 1300 западных компаний уйти из России. Это произошло под давлением соцсетей и систематического публичного осуждения в сети — устроенной Зеленским и его командой — в отношении тех компаний, которые продолжали вести бизнес с путинским режимом. Этот шаг привел Кремль в полное замешательство и застал врасплох.
«Они не ожидали такого количества санкций, — говорил Алексей Венедиктов с "Эха Москвы". — Я знаю точно, они ожидали государственных санкций — замораживания счетов, запретов на поездки, ограничений для государственных компаний вроде "Аэрофлота". То есть санкций против крупных игроков. Но никак не санкций со стороны частных компаний... Ушел Ford, закрылся Renault. "Что случилось?" — недоумевали [высокопоставленные кремлевские чиновники]. — "Это же тысячи рабочих мест"». Даже западные политики, устроившиеся на теплые местечки в российских компаниях, — такие как бывший премьер-министр Франции Франсуа Фийон, вошедший в совет директоров нефтехимической компании «Сибур» в декабре 2021 года, — «собрали вещи и уехали, несмотря на то, что Фийон был близким знакомым Путина, который лично предложил ему эту работу». По словам Венедиктова, коллеги бывшего французского премьера были поражены: «"Почему ты ушел, Фийон?" — спрашивали они. А Фийон отвечал: "Я просто не могу оставаться"».23
Первой исчезла наличность, испарившаяся из московских банкоматов и обменных пунктов в первые же часы после начала вторжения, когда россияне выстроились в огромные очереди, чтобы снять свои сбережения. Курс рубля поначалу рухнул на 40 процентов по сравнению со своим довоенным уровнем (хотя вскоре он восстановился и даже превысил довоенные показатели, после того как Центральный банк вмешался и ограничил торги). В некоторых банкоматах суточный лимит на снятие наличных упал ниже суммы, эквивалентной 3 фунтам стерлингов. Впервые с последних дней существования Советского Союза возник фактически черный рынок дефицитной наличной валюты: в одном из обменников неподалеку от московского Нового Арбата евро предлагали по 300 рублей при официальном курсе в 145. Черный рынок валюты стал не единственным возвратом к советским будням. В Казани, на Средней Волге, местная прокуратура задерживала «сахарных спекулянтов», попавшихся на продаже сахара по завышенным ценам. Полки с импортной электроникой мгновенно опустели: покупатели спешили смести товар до того, как цены взлетят.
Затем перестали работать банковские карты. После того как межбанковская система SWIFT отключила 80 процентов российских банков, люди, отчаянно пытавшиеся купить билеты у иностранных авиакомпаний, обнаружили, что их карты заблокированы, а россияне за границей оказались в ловушке без денег. «Я смеялась над друзьями, когда несколько месяцев назад они советовали мне открыть счет в Риге [Латвия], — рассказывала 38-летняя Светлана Терехова, менеджер московской компании по импорту мебели, которая застряла в Милане и не смогла оплатить отель своими картами Сбербанка и ВТБ. — Я называла их параноиками и говорила, что мы живем в глобальном мире». Компания Светланы также лишилась возможности переводить деньги итальянским поставщикам, что сделало невозможными любые новые заказы. «Наш бизнес мертв. Я осталась без работы».24 В конце первой недели войны отключился Apple Pay, заблокировав оплату в метро и приложениях такси. Многие западные банки заблокировали переводы в Россию и из нее, хотя Кремль и сам ограничил отправку денег за рубеж, чтобы предотвратить неконтролируемый отток валюты.
Но больнее всего ударили решения не государств, а частных компаний. Закрылись Ikea, Obi, Leroy Merlin, Zara, McDonald’s, Starbucks, H&M, Uniqlo и сотни других популярных магазинов. Вслед за ними ушли люксовые бренды. Опустели полки бутиков Gucci, Chanel, LVMH, Prada и десятков других марок, некогда олицетворявших московский шик и богатство. Программное обеспечение Microsoft и Adobe перестало обновляться. Netflix заблокировал все российские аккаунты. IBM, Samsung, TikTok, Airbnb, Booking.com, Boeing, Ford, Volkswagen, General Motors, Coca-Cola и Pepsi — все они покинули рынок. Некоторые ушли сразу из принципиальных соображений. Другие — продемонстрировав, насколько велико влияние соцсетей на решения бизнеса, — свернули деятельность только после мощной волны возмущения со стороны своих клиентов по всему миру.
Подробнее о том, какими оказались полные экономические и политические последствия этих санкций, будет рассказано в заключительной главе. Однако уже к концу первых шести месяцев войны уход международных компаний затронул около 40 процентов российского ВВП и поставил под угрозу около 5 миллионов рабочих мест. Санкции на импорт зарубежных технологий и комплектующих — прежде всего компьютерных микропроцессоров — парализовали российскую автомобильную, обрабатывающую, авиационную, высокотехнологичную и оборонную промышленность.25
И все же самым поразительным в России военного времени было то, насколько обыденной оставалась повседневная жизнь, насколько малозаметным казалось влияние санкций. К сентябрю рестораны McDonald’s и кофейни Starbucks на московском Арбате сменились отечественными аналогами. Закрывшиеся H&M и Zara уступили место магазинам, торгующим продукцией белорусских швейных фабрик. Мой знакомый, импортер кофе из Москвы, в первые недели войны был вынужден за большие деньги разгружать свой товар на складе на польско-белорусской границе и перегружать его на российские грузовики. Но вскоре его таможенные брокеры нашли более простое и изящное решение: просто менять номерные знаки грузовиков и пересаживать водителей. И действительно, к июню российское правительство фактически легализовало схемы «параллельного импорта» в обход санкций, благодаря чему полки элитных московских супермаркетов по-прежнему ломились от швейцарского грюйера и итальянского пармезана. Миллионам россиян было очень легко поверить заверениям кремлевских пропагандистов и самого Путина в том, что Россия выстоит за счет собственных колоссальных ресурсов. «Я знаю, что некоторым из вас сейчас тяжело», — говорил российский телеведущий Владимир Соловьев, сокрушаясь по поводу введенных против него санкций, из-за которых итальянские власти арестовали его виллу на озере Комо. «Мы все преодолеем, все выдержим. Мы заново отстроим собственную экономику с нуля, независимую банковскую систему, производство и промышленность. Будем опираться на собственные силы».26
Вслед за финансовыми последовали культурные и спортивные санкции, что вновь повергло Кремль в шок. Всемирно известных российских музыкантов стали исключать из программ западных выступлений. А Путина, страстного спортивного болельщика, особенно возмутило отстранение российских спортсменов от международных соревнований — например, полный запрет «на обозримое будущее», введенный Международной ассоциацией легкоатлетических федераций (World Athletics).
«Вдруг банят спортсменов, — рассказывал Венедиктов, цитируя реакцию одного из приближенных Путина. — „Биатлон! Вы с ума сошли, почему биатлон? Мы же знаем, как тяжело спортсмены тренируются. Для них это трагедия... А все эти [футбольные] болельщики, которые сидят и ждут чемпионата мира? Охренеть!“»
Валерию Гергиеву — величайшему из ныне живущих российских дирижеров и глубоко уважаемому личному знакомому Путина — мэр Мюнхена заявил: «Осудите Путина, или вас уволят из Мюнхенского филармонического оркестра», вспоминал Венедиктов. «Гергиев не стал его осуждать, и его уволили вместе с [сопрано Анной] Нетребко». Путин, по словам Венедиктова, счел это личным оскорблением. «Кто такой мэр Мюнхена, чтобы трогать великого Валерия Гергиева? Как они смеют? Позорище! Его вышвырнули из филармонии как паршивого щенка. Друга Путина!»27
В ответ на увольнение Гергиева и Нетребко, а также отмену гастролей балета Большого театра в Лондоне российские государственные СМИ начали заявлять, что атаке подвергается русская культура в целом. Электронные билборды в центре Москвы провозглашали: «В Европе отменили Чехова». На самом деле в тот момент в Лондоне шло не менее четырех пьес Чехова — больше, чем в самой Москве. Тем не менее было очевидно, что реакция мира на кремлевское вторжение оказалась совершенно иного масштаба, нежели в 2014 году. Да и отношение самого Кремля к несогласным россиянам стало более агрессивным, чем когда-либо со времен распада СССР.