Для миллионов россиян, веривших, что они живут стабильной европейской жизнью среднего класса, после вторжения в Украину рухнул целый мир. Для Варвары Бабицкой, редактора московского литературного журнала, «хипстерские бары, в которые мы ходили, отпуска в Европе, мысль о том, что мы можем вести нормальную жизнь даже в глубоко ненормальной стране, — все это было иллюзией... Всего за несколько дней мы поняли, что все, что, как нам казалось, у нас было общего с цивилизованным миром, было заемным. Оно никогда не было нашим. Никогда не было российским. И теперь его у нас забрали».28

5 марта Путин выступил с агрессивной речью, осудив «пятую колонну» россиян, не поддержавших войну, и заклеймив их как «предателей». Оппозиционные активисты обнаружили, что двери их квартир исписаны белыми буквами Z — боевым опознавательным знаком на российских танках, ставшим символом войны. В то же время российские соцсети заполнились фотографиями автомобилей с наклейками Z, которым антивоенно настроенные соседи разбили стекла.

Существовала старая шутка, которая когда-то казалась смешной: «У всех тематических ресторанов Москвы на самом деле одна и та же тема. Тема называется: вы не в Москве». Но внезапно, по мере развития российского вторжения, когда с каждой новой санкцией осыпалась мишура цивилизованной жизни, это наблюдение приобрело грустный оттенок. Голая кирпичная кладка, граффити на стенах и хипстерские крафтовые лампочки в баре 15 Kitchen + Bar на Пожарском переулке когда-то заставляли меня чувствовать себя как в каком-нибудь бруклинском заведении. Теперь же это место казалось лишь насмешливым напоминанием об уходящем вестернизированном мире, который с каждым днем становился все более далеким.

Когда элементы их некогда тесно интегрированного в глобальный мир быта один за другим начали гаснуть, тысячи состоятельных москвичей поспешили покинуть страну. На седьмой день войны я встретился со старым другом в ресторане «Молоко» за поздним ужином в два часа ночи. Алексей сидел пьяный, ссутулившись на кожаном диване. Он был настолько поглощен своим телефоном, что не заметил моего прихода. Несмотря на то что название ресторана отсылало к любимому месту сборищ зловещих «другов» из «Заводного апельсина», само «Молоко» на самом деле отдавало дань уважения нью-йоркским и парижским брассери в стиле Balthazar. Изящный, теплый свет ламп отражался от глянцевых черных колонн и полированной латуни. Алексей поднял глаза, криво усмехнулся и потряс телефоном. Он просматривал объявления о недвижимости в Тбилиси, Грузия.

Грузия — расслабленная, безвизовая и русскоязычная бывшая советская республика — уже несколько лет была излюбленным направлением для уехавших в добровольную эмиграцию московских журналистов, художников, писателей, архитекторов, деятелей кино и театра. Внезапно (в первые дни войны все происходило внезапно, резкими провалами вниз) Тбилиси перестал быть просто выбором стиля жизни, превратившись в Ноев ковчег, спасающий от темной волны политических репрессий. Однако Тбилиси уже был переполнен бегущими россиянами, и недовольство местных жителей росло. Моя знакомая галеристка Майя Кононенко, прожившая там три года, предупреждала, что местные быстро начинают испытывать неприязнь — особенно грузинская интеллигенция. «Они говорят: мы вышли и сражались за свою страну, когда Путин вторгся к нам [в 2008 году], — рассказывала Кононенко. — Почему вы бежите, вместо того чтобы бороться с собственным режимом дома?»29 Из-за наплыва российских беженцев стремительно выросла арендная плата, работы не хватало. Многие грузинские арендодатели отказывались сдавать жилье русским.

Возможности Алексея таяли на глазах. Ранее в тот же день сериал, над которым он работал совместно с Netflix, был внезапно отменен — всего через неделю после начала съемок. SWIFT отключил банк Алексея от остального мира, наглухо заперев его рублевые сбережения. Тбилиси, с его недовольством или без, все же казался предпочтительнее Москвы. «Моя жизнь здесь, в России, кончена, — сказал он с тем будничным спокойствием, которое свойственно русским, когда они говорят о катастрофах, периодически поглощающих их жизни. — Мне не улыбается торчать тут, пока страна превращается в Северную Корею. И знаешь что? Я вполне согласен быть гражданином мира. Увидимся на той стороне».30

Миллионы образованных, космополитичных россиян вроде Алексея столкнулись с жестким выбором: приспособиться к мрачному, репрессивному миру сужающихся экономических возможностей дома или попытаться бежать из страны навстречу неопределенному будущему за границей. Бедственное положение миллионов украинцев, спасающих свои жизни от бомбежек, было бесконечно более тяжелым. Для них на кону стояли жизнь и смерть. Но те примерно полмиллиона россиян, которые в итоге покинули Россию в первые месяцы войны, тоже были беженцами — беженцами от путинского режима.

«Партизаны. Горящие танки. Толпы людей на перронах. Эмиграция. Скажи мне, что это не кино?» 47-летняя Анна Качурковская, музейный куратор, мучительно потянулась на барном стуле, на котором сидела ссутулившись уже много часов, обреченно листая ленту новостей. «Знаешь, по чему я больше всего скучаю? Не по прошлому. Которое было еще две недели назад. У меня ностальгия по будущему, которого у меня больше нет. Этот ублюдок в Кремле украл мое будущее».31 Но в каком-то смысле Анна завидовала своим киевским друзьям. «У них есть надежда. Весь мир на их стороне. Европа принимает их с распростертыми объятиями», — сказала она, пролистывая фотографии океанов протестующих по всему миру, машущих желто-голубыми украинскими флагами. «Когда война закончится, они вернутся в свободную европейскую страну. А русские? Все ненавидят русских. Даже большинство самих россиян ненавидят таких, как мы — тех, кто выступает против режима».32

Исход набирал обороты. Но вместе с тем как сокращалось число рейсов из страны, уменьшалось и количество мест, куда россияне могли поехать без виз. Большинство москвичей среднего класса привыкли к тому, что шенгенская виза в паспорте — это нечто само собой разумеющееся. Однако уже два года ЕС не выдавал туристические визы из-за ковида. Посольство США прекратило выдачу виз еще раньше — с тех пор как в 2017 году Кремль вынудил их уволить российский персонал. Московские друзья обменивались информацией в Фейсбуке — пока доступ к нему не перекрыли, и они не перешли в более безопасный Телеграм. Турция была безвизовой для россиян, как и Армения, Грузия, Казахстан. Многие дальновидные представители московской интеллигенции заранее обеспечили себя израильскими паспортами — по происхождению или через брак, что сделало Израиль вполне реальным вариантом. Мой друг, владелец ресторана, недавно получивший израильский паспорт благодаря жене, вспомнил старый советский анекдот 1980-х годов, когда евреи десятками тысяч бежали из СССР. «Еврейская жена теперь — не роскошь, а средство передвижения», — сказал он с кривой усмешкой.33

«Увози сына из Москвы — СЕЙЧАС ЖЕ!» Моя давняя подруга Варвара Бабицкая, литературный редактор, обычно была одним из самых невозмутимых людей, каких я знал. Теперь она была на грани истерики. «Ему девятнадцать! — кричала она. — Он здесь по российскому паспорту. В университете не учится. Если он не явится в военкомат, он нарушит закон. Что именно тебе здесь непонятно?»34

Мой сын Никита переживал лучший период в своей жизни: в свободный год перед поступлением он работал с блестящей молодой труппой актеров в одном из известных московских театров. Его только что пригласили сопродюсировать главный театральный фестиваль России — «Золотую маску». Никита и его приятели превратили столовую в квартире его бабушки и дедушки в современную версию штаб-квартиры Ленина и Троцкого в Смольном институте: длинный стол был завален жесткими дисками, переполненными пепельницами, макбуками и бутылками вина. «Мы русские, катастрофы — это наше всё», — шутил 20-летний Яша, студент-кинорежиссер с хипстерскими усиками-карандашом. — «Как-нибудь прорвемся».35

На следующий день Яшу арестовали. Он со знакомой девушкой стоял неподалеку от места проведения акции протеста на Гоголевском бульваре. Когда туда ворвался военизированный ОМОН, девушка побежала. «Грубая ошибка», — объяснил мне Никита на следующий вечер. Если можешь, стой на месте и улыбайся с отсутствующим видом, будто ты обычный прохожий. Особенно, если ты действительно просто прохожий. Мой сын — одетый в пиджак и галстук, важный элемент городского камуфляжа против случайных арестов — провел пять часов в отделении полиции, вызволяя их. «Ментам самим не нравится этим заниматься, — рассказывал он. — Они тоже люди». Не нравится, потому что они в глубине души порядочные люди, спросил я, или не нравится, потому что они ленивые и коррумпированные и предпочли бы вообще ничего не делать? Никита нахмурился.

Пора было уезжать. Российским самолетам закрыли небо над Европой, Канадой и США, поэтому Турция оставалась одним из немногих направлений, куда еще принимали рейсы из Москвы. Билеты в один конец до Стамбула стоили порядка 1700 евро. Но каким-то чудом я обнаружил у себя забытые бонусные мили. И еще большим чудом оказалось то, что Turkish Airlines все еще оформляли на них билеты. Мы забронировали места. Разнесся слух, что мы с Никитой уезжаем. Друзья звонили, настойчиво предлагая мне взять с собой деньги, чтобы вывезти их за границу. Няня бывшего коллеги пришла с толстой пачкой евро. Школьное обучение моего младшего сына в Риме оплатила на два года вперед моя подруга-телепродюсер, которая отчаянно пыталась спасти деньги со своего счета в Сбербанке, пока это было возможно. Моя московская квартира превратилась в стихийный банк: я раздавал наличную валюту родственникам и друзьям уехавших россиян, а взамен собирал наличные у тех, кто изо всех сил пытался спасти свои средства. Вывозить из страны больше 10 000 долларов наличными было незаконно, поэтому вскоре мне пришлось начать отказывать людям.

Disney, Warner Brothers, Sony и другие крупные голливудские студии заблокировали прокат своих фильмов в России. В качестве (возможно) ироничного ответа наш местный кинотеатр на Арбатской площади начал показывать культовые фильмы «Брат» и «Брат 2» — картины об отчаянных, жестоких и нищих 1990-х и о русских, бежавших от постсоветского хаоса в Нью-Йорк. Еще две недели назад они казались памятниками ушедшей эпохи. Внезапно они стали выглядеть как документальные хроники недалекого будущего.

Варвара Бабицкая не смогла прийти на прощальный ужин. За несколько дней до этого ее задержали на акции протеста, оштрафовали на сумму около 120 фунтов и завели дело. Разумеется, она предпочитала лишний раз не выходить на улицы, заполненные полицейскими. «Мы можем погулять у меня во дворе», — предложила она. В отличие от Алексея — и как у большинства представителей московской интеллигенции — у Варвары не водилось лишних конвертов с евро. Билет в Стамбул обошелся бы ей в пять месячных окладов в ее теперь уже обесценившихся рублях. Она смирилась — да и в любом случае: «Кто меня ждет хоть где-то в мире?» Варвара была еврейкой, но не отличалась достаточной предусмотрительностью — или паранойей, — чтобы вовремя оформить израильский паспорт. «Придется мне стать русской, — мрачно пошутила она. — Ну, знаешь, научиться страдать за Родину и вся эта героическая хрень»36.

Аэропорт Внуково был безлюден, если не считать одной стойки регистрации, к которой выстроилась очередь из двух сотен пассажиров с детьми, горами багажа и огромным количеством собак. Паники не было, поскольку никто еще не понимал, что это один из последних рейсов из Москвы. Мужчина, регистрировавшийся перед нами, любезно предложил нам пройти к соседней стойке, так как он «может застрять здесь надолго». На его тележке стояли три большие коробки, а чуть в стороне высилась гора еще из семнадцати. «Офисное оборудование, — объяснил он. — Еду обустраиваться в Риге»37. Несмотря на слухи о том, что оппозиционных активистов часами допрашивают сотрудники ФСБ, обыскивая их телефоны в поисках компрометирующих сообщений, мы с Никитой прошли паспортный контроль и таможню без каких-либо проблем.

Пока мы ждали в зале вылета, от сына одного из друзей пришла новость: его рейс «Аэрофлота» из Москвы в Тель-Авив вынужденно сел в Сочи, на юге России. Пока самолет находился в воздухе, лизинговая компания расторгла контракт. В тот же день Министерство транспорта России предложило «национализировать» — то есть попросту украсть — все самолеты, находившиеся в лизинге у российских авиакомпаний. «Единая Россия» — путинская партия — вынесла на обсуждение план национализации имущества всех уходящих из страны западных компаний. В считаные часы все авиарейсы и паромы в Россию и из нее были отменены; авиасообщение возобновилось, да и то в крайне ограниченном режиме, лишь месяц спустя. Почти весь март и апрель 2022 года ходили только поезда — совсем как в 1917-м.

Улицы Стамбула были переполнены русскими. За ужином в рыбном ресторане в стамбульском районе Каракей, в тени русской церкви на крыше и паломнического приюта, которые когда-то служили убежищем для тысяч изгнанников, бежавших после окончательного разгрома Белой армии в 1920 году, мы обменивались новостями с русскими друзьями о том, кто успел уехать, а кто застрял. Сложенная из кремня средневековая стена ресторана уже слышала все это прежде. Много лет назад я брал интервью у пожилого русского человека, умиравшего под потрепанным портретом Николая II. Он жил в мансарде под заброшенной церковью на крыше — одной из нескольких в Каракее, построенных над приютами для русских паломников, направлявшихся на Афон. Его отец был смотрителем посольства Российской империи, расположенного чуть выше по холму, где мальчик и родился в 1915 году. Пятилетним ребенком из посольского сада он наблюдал, как сотни французских и британских кораблей заполняли Босфор, увозя беженцев из разбитой Белой армии генерала барона Петра Врангеля. Нынешний поток изгнанников был меньше и не столь отчаянным. Но ощущение того, что тебя выставили из дома в холодный, враждебный мир, было точно таким же.

Я читал дневники Тэффи — псевдоним Надежды Лохвицкой, остроумной петербургской писательницы, бежавшей в Киев после большевистского переворота. Превратности войны увлекли ее за собой, словно вышедшую из обращения банкноту, гонимую ветром, сначала в Константинополь, а затем в Париж. Она описывала свою трудную, полную ностальгии и бедности жизнь, в которой бывшие полковники были вынуждены работать таксистами, бывшие дворянки наряжались цыганками, чтобы разносить чай в кафе, а все эти обломки старого режима нелепо цеплялись за манеры своей прежней жизни. «У них тусклые глаза, у них вялые руки, у них дряблые души... мы ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Мы мертвые. Мы испугались смерти большевистской и умерли здесь смертью живой». Изгнание, писала Тэффи, — это все равно что чувствовать себя «бедной родственницей, которая пришла на именины в богатый дом».

В то время как россияне бежали из своей страны, те, кто уже находился в Европе, столкнулись с волной враждебности. 17-летняя девушка моего младшего сына получила пощечину от незнакомца, когда стояла на улице в Риме и разговаривала по телефону со своей матерью по-русски. Пожилая русская женщина, много лет жившая в Лондоне, подверглась словесным нападкам в Сент-Джонс-Вуд. Даже известные противники Путина и журналисты, такие как писатель Михаил Зыгарь (бежавший в Берлин после того, как его объявили «иностранным агентом»), обнаружили, что местные европейские банки блокируют их счета без какой-либо иной причины, кроме той, что их владельцы были гражданами России.

К августу Эстония, Литва, Латвия и Польша попытались полностью запретить выдачу шенгенских туристических виз россиянам. Брюссель воспротивился этому, сочтя подобный шаг несправедливым коллективным наказанием, — но тем не менее отменил соглашение об упрощении визового режима с Москвой, сделав процесс подачи документов гораздо более долгим и сложным. Так или иначе, к концу лета, согласно официальным данным, с момента вторжения в Украину страну покинули 998 085 обладателей российских паспортов. Половина из них так и не вернулась. Но это было ничто по сравнению с 7,7 миллионами граждан Украины, въехавшими в ЕС (хотя 4,7 миллиона из них вернулись на родину к концу августа), а также еще более чем миллионом тех, кто бежал в Россию.38,39