Телевизионные новости были главным инструментом контроля и влияния Кремля — столь же важным для победы России, по выражению медиаменеджера Молоды, как «целая армия на поле боя».10 В начале войны около 86 процентов россиян смотрели государственные телеканалы, и около 70 процентов утверждали, что кремлевские телепередачи служат для них основным источником новостей.11 Полгода спустя, по данным независимого исследовательского центра «Ромир», эти показатели снизились на треть. Тем не менее, телевидение оставалось пуповиной, связывающей российское государство с сердцами и умами его граждан.

Как мы уже видели, в недели и месяцы, предшествовавшие 24 февраля, кремлевские СМИ никоим образом не предвещали вторжения. Но, словно наверстывая упущенное, в первые недели войны подконтрольные государству «Первый канал», «Россия-1» и НТВ запускали марафонские политические ток-шоу продолжительностью до шести часов, заполненные разгневанными говорящими головами, клеймившими НАТО, Запад, украинских «фашистов» и «провокаторов». Евгений Попов, ведущий программы 60 минут на канале «Россия-1», самого популярного в стране политического ток-шоу, твердо настаивал на том, что российские медиа ничуть не лучше и не хуже западных. «Мы видим, что вы [на Западе] закрыли доступ ко всем российским телеканалам, — сказал мне Попов. — Вы ненавидите российскую точку зрения, потому что отказываетесь ее принимать... Вместо этого вы транслируете украинскую пропаганду, которая состоит из сплошных фейков».12

На Новинском бульваре продюсер телевизионных новостей Анна Бондаренко с самого утра 24 февраля работала в две редакторские смены. Руководство ее канала получило четкие указания — работать на пределе возможностей, чтобы мобилизовать россиян на поддержку вторжения и раздуть негодование в адрес Запада за разжигание этого конфликта.

В то же время из Кремля поступил приказ воздерживаться от показа кадров реальных боевых действий. В первые пять дней вторжения в вечерних новостях «Вести» вообще не транслировались кадры боев: авторы предпочитали цитировать политиков, рассуждавших о ходе «ограниченной военной операции» в Украине, и — в рамках сюрреалистичного возврата к советским временам — показывать архивные, судя по всему, кадры визита Путина на технологический завод. Эта практика известна в телевизионных кругах как использование «консервов».

Со временем кремлевский пул начал выдавать более свежие кадры с Путиным, которые появлялись в самом начале выпусков новостей почти каждый вечер. Он выглядел одутловатым, зажатым и старым, допускал элементарные грамматические ошибки в речи (хотя по мере того как война затягивалась, Путин, как ни парадоксально, стал выглядеть более подтянутым и уверенным в себе, пусть также и более озлобленным и оторванным от реальности). Бондаренко была крайне раздосадована. «Этот продукт — дерьмо», — возмущалась она, пока один за другим шли предоставляемые Министерством обороны России видеоролики со стройными колоннами войск и улыбающимися солдатами. В ее ультрасовременной студии, разумеется, были видеопотоки от AP, Reuters и AFP, на которых было множество впечатляющих кадров с российскими танками, самолетами и вертолетами, взрывающимися и превращающимися в эффектные огненные шары. Но по новому закону такие кадры ни при каких обстоятельствах не должны были попадать в эфир российского телевидения. «В начале войны новостные сюжеты были сплошной кашей», — вспоминала Бондаренко. «Нас застали врасплох точно так же, как и всех остальных».13

Российское телевидение также в значительной степени опиралось на свидетельства иностранных фронтовых репортеров — разношерстной группы британских и американских видеоблогеров, ставших звездами российских СМИ. Исходили из того, что голоса иностранцев, поддерживающих кремлевский нарратив, почему-то по определению вызывают больше доверия, чем российские журналисты. Грэм Филлипс до переезда в Украину, а затем в Донецк, где в 2022 году он женился на красивой 17-летней местной девушке, был британским государственным служащим. Филлипс, называвший себя «самым честным журналистом в мире», до войны был популярным видеоблогером в прокремлевских кругах альтернативных правых.14 После вторжения он совершил поездку по оккупированной Украине в качестве гостя российской армии и сил ДНР и брал интервью у военнопленных, в том числе у пленных британцев. В результате правительство Великобритании ввело против Филлипса санкции за нарушение Женевской конвенции.15 Еще одним жителем Донецка, ставшим видеоблогером, был Рассел Боннер Бентли III, известный как «Товарищ Техас», бывший арборист, который в 2015 году пошел добровольцем в бригаду ДНР «Восток».16 В одном из видеороликов «Товарищ Техас» в кожаной куртке и кепке в стиле Мао стоял перед колонной российских танков в Донецке. «Это Техас на передовой с денацификаторами и освободителями Украины, — заявлял он. — Эти ребята спасут и освободят всех хороших людей Украины. А плохих? Бум! Надерут им задницу».17 Скотт Риттер, бывший инспектор ООН по вооружениям в Ираке, начал сотрудничать с финансируемым Кремлем телеканалом RT (ранее Russia Today) после того, как в 2011 году его арестовали за демонстрацию гениталий сотруднику полиции под прикрытием, который выдавал себя в сети за 15-летнюю девочку. Будучи видной фигурой в антивоенном движении, Риттер часто появлялся на RT, обвиняя в развязывании войны «украинских нацистов».18

Несмотря на сомнительную достоверность, кремлевский нарратив о том, что Россия ведет оборонительную войну против украинского «геноцида» русскоязычного населения на востоке Украины, навязывался неустанно, оформлялся все более качественно и успешно убеждал многих россиян. Несколько моих друзей и родственников со стороны жены удивили меня своей почти сектантской преданностью лидеру и верой в его непогрешимость. «Мы не хотели этой войны, это НАТО все начало», — сказал 55-летний Олег, бывший военный летчик, ставший архитектором. Я спросил его, откуда он берет новости. «Уж точно не из вашей западной пропаганды. Даже Би-би-си показывала, что украинские новостные сюжеты — фальшивка». О наших общих друзьях, которые планировали уехать, он сказал: «Бог им в помощь. Если живешь в России — верь в Россию. А если нет… то зачем ты нужен России?»19 Олег утверждал, что с радостью обойдется без западных брендов и отдыха за границей. Он не рос с ними, не с ними ему и стареть.

«Когда видишь, как кто-то бьет свою жену, настоящий мужчина не пройдет мимо», — сказал московский таксист Владислав, повторив один из самых заезженных телевизионных штампов. — «Надо вмешаться и помочь. Это наш долг — помочь нашим украинским братьям избавиться от этих фашистиков».20 На что ехавший в той же машине мой друг, бывший российский радиоведущий, парировал: «Ага. Так что мы приходим к соседу, сами насилуем его жену, убиваем его и заявляем, что этот дом всегда принадлежал нам». Даже некоторые матери, чьи сыновья служили в российской армии, горячо поддерживали путинскую войну. «Долг мужчин — защищать Родину», — сказала 44-летняя Виктория Торчак, продавщица из Москвы, чей муж был десантником, воевавшим в Чечне, а 19-летний сын в настоящее время проходил срочную службу. «А долг женщин — рожать мужчин, чтобы они нас защищали».21

Среди западных комментаторов бытовал широко распространенный нарратив, будто россияне поддерживают войну только потому, что их обманула кремлевская пропаганда, и что если бы только они получили доступ к правде, она сделала бы их свободными. Это было правдой, но лишь частью гораздо более важной истины. Действительно, в России были заблокированы зарубежные новостные сайты, такие как Би-би-си и CNN, а также большинство западных социальных сетей. Однако получить к ним доступ было делом пары кликов, необходимых для установки виртуальной частной сети (VPN) на ноутбук или мобильный телефон — процесс настолько простой, что с ним справилась даже моя совершенно не дружащая с техникой 70-летняя теща в Москве.

Проблема заключалась не в доступе к правде. Правда не делает свободным того, кто не желает ее слышать. Более того, некоторые мои знакомые россияне, десятилетиями жившие на Западе, тоже отказывались ее слышать, забираясь глубоко в заводи Твиттера, Ютуба и Телеграма в поисках «объективных» — иными словами, пророссийских — новостей, которые приносили им утешение.

Огромное число россиян действительно было обмануто кремлевской пропагандой. Но они верили ей, потому что хотели верить. Путинская пропаганда опиралась на согласие, на готовность людей принять величественный нарратив, частью которого они искренне желали быть. И пропаганда работала, потому что она одновременно черпала силу в глубочайших предрассудках и страхах большинства россиян и подпитывала их — страх перед иностранной агрессией, презрение к вестернизированной молодежи с ее нетрадиционными веяниями, жажду защиты от враждебного мира и собственных неудач, надежду на реванш за годы бедности и унижений, желание наконец освободиться от рабского преклонения перед всем западным, доказав, что русские сильнее, сплоченнее, решительнее, праведнее и вообще во всех отношениях превосходят своих поверженных кумиров.

Западные потребители новостей были перенасыщены исчерпывающим и зачастую шокирующим освещением жестокой российской кампании по покорению Украины, испытывая естественный ужас, враждебность и ненависть. Российских же телезрителей и читателей одобренных Кремлем новостей, напротив, потчевали непрерывным потоком сводок о героическом продвижении их армии в борьбе с украинскими «фашистскими бандами» и столь же ужасающими кадрами «геноцидных» атак украинцев на мирных жителей Донбасса. Слышать — и верить, — что русские парни воюют и гибнут в Украине ради того, чтобы спасти «наших людей» из лап фашистов, было утешительно, понятно и давало повод для гордости. Альтернативная же картина — о том, что их страна ведет неспровоцированную войну, унесшую жизни десятков тысяч мирных жителей во имя «освобождения» людей, которые скорее предпочли бы бежать, нежели жить под российской оккупацией, — не была ни понятной, ни утешительной. Россияне — как и большинство людей — предпочитали верить в историю, которая подтверждала их собственную правоту, а не в ту, что их унижала. Отсутствие легкодоступной альтернативной версии происходящего лишь облегчало этот выбор. Если кремлевские новости были для вас единственным источником информации — и единственным источником для всех ваших знакомых, — то жить в своей стране и уживаться с самим собой становилось гораздо проще.

Более того, в российском государственном телевидении присутствовал сильный элемент перформативного ритуала со сводом правил, которые одинаково хорошо понимали как пропагандисты, так и те, на кого эта пропаганда была направлена. «Российский народ всегда был зрителем в политической жизни своей страны», — отмечал поэт и критик Дмитрий Быков. «Это похоже на театр… сегодняшний россиянин делает то, чего от него ждут. Иногда он аплодирует, иногда свистит. Но от него не требуется верить по-настоящему. Все знают, что человек на сцене — не принц Гамлет, а Лоренс Оливье. Никто не верит, что происходящее на сцене происходит взаправду. Вы думаете, кто-то верит тому, что говорят в телевизионных ток-шоу? Но [после вторжения] театр все больше превращается в цирк. Люди не глупы. Они смотрят, нервно смеются и наблюдают, до какой низости еще опустятся актеры»22.

Та же сложная проблема ритуала и самообмана относится и к социологическим опросам в тоталитарном государстве. В этой книге приводилось и еще будет приводиться множество результатов опросов общественного мнения. Они проблематичны не столько потому, что россияне боялись последствий выражения своего истинного мнения, сколько потому, что их высказанная позиция часто была тем, чего, как они считали, от них ждут, или тем, что они сами хотели бы видеть правдой.

Отличным примером служит ситуация в июле 2018 года, когда более 80 процентов россиян утверждали, будто верят, что Сергей и Юлия Скрипаль были отравлены в своем доме в Солсбери не российскими киллерами, а британскими спецслужбами. Или опросы в марте 2022 года, показавшие, что более 70 процентов россиян винят НАТО в провоцировании войны, а примерно столько же, судя по всему, верят, что киевское правительство и его лидер-еврей Зеленский — настоящие нацисты.

Показывают ли эти опросы, что россияне исключительно легковерны или глупы? Думаю, нет. Когда российские респонденты заявляли, что верят в отравление Скрипалей британцами или в то, что Зеленский — последователь Гитлера, большинство из них, как мне кажется, лишь подавали сигнал о том, что принимают официальную линию (что человек на сцене — действительно Гамлет), а не выражали свои истинные глубинные убеждения. Иными словами, их ответ сводился к согласию с любой официальной позицией, какой бы она ни оказалась. Потому что так жить было проще, уютнее и не так одиноко. И потому что правда в России слишком часто оказывалась чертовски удручающей.

В этом смысле война резко противопоставила друг другу две России. Одна — городская, образованная, активно пользующаяся интернетом и относительно состоятельная — состояла из людей, которым было что терять в случае экономического краха и которым не хватало бы импортных товаров, зарубежного отдыха и европейского образа жизни среднего класса. Но, что еще важнее, это малочисленное меньшинство россиян составляли люди, привыкшие мыслить критически, самостоятельно делать выводы о мире и собственной стране. Другая Россия, гораздо более многочисленная, ценила патриотизм выше материальных благ, предпочитала верить в славную и комфортную версию картины мира, предлагаемую теленовостями, и не испытывала никакого интереса к поиску альтернативных истин, способных их огорчить или встревожить. Больше всего это большинство россиян доверяло мудрецу в Кремле, готовое позволить ему вести их за собой, думать за них и защищать от врагов, окружающих их со всех сторон. Чтобы поколебать эту глубокую веру, должно было произойти что-то радикальное — например, неоспоримое поражение на поле боя или реальная перспектива того, что их сыновей, братьев, мужей и отцов отправят воевать в Украину против их воли.