В первые дни войны по всей России вспыхнули протесты — особенно в Санкт-Петербурге, где вечером 26 февраля у торгового центра «Гостиный двор» на Невском проспекте собралось несколько тысяч человек. Менее многочисленная толпа прошла по Рождественскому бульвару в Москве. Но любые протесты натыкались на колоссальное присутствие силовиков, которых обычно было в несколько раз больше, чем демонстрантов. На Пушкинской площади, всего в нескольких сотнях метров от Кремля, центральная часть была перекрыта заграждениями. Тройки омоновцев в шлемах, напоминающих мотоциклетные, городском камуфляже и бронежилетах стояли вдоль тротуаров через каждые пять метров, словно шахматные фигуры. Несколько десятков молодых людей робко толпились на месте, переговариваясь и покуривая группками по три-четыре человека. Стоило собраться вместе хотя бы шестерым, как на них тут же налетали полицейские в форме — проверяли документы и рылись в сумках.

— Каждому, кто сюда выходит, как будто жить надоело, — сказал 20-летний Александр, режиссер. — Это не храбрость. Это безумие. Мы все рискуем просто пустить жизнь под откос.2

Репрессивная машина властей оттачивалась на протяжении двух десятилетий и достигла высочайшей степени изощренности. Вместо того чтобы проламывать головы и травить толпу слезоточивым газом, российская полиция действовала индивидуально и прицельно, отправляя молодых протестующих на псевдоправовой конвейер, который грозил сломать им жизнь, если они продолжат упорствовать. Те, кого задерживали за «участие в несанкционированном митинге» впервые, получали штраф в размере 20 000 рублей (120 фунтов стерлингов) и судимость. Наказание выносилось на месте, стоило лишь подписать признательные показания. Подозреваемых, которые отказывались подписывать бумаги, оставляли под стражей на недели в ожидании судебного заседания — при этом вероятность того, что их все равно признают виновными, составляла 99,5 процента. За второе задержание грозило уже 15 суток ареста — если только полиция не решала вменить задержанным организацию митинга, за что можно было получить до трех месяцев.

«Нас приняли, — написала 20-летняя Ася, студентка киновуза, моему 19-летнему сыну Никите на третий день войны. — Сидим в автозаке. Плохие новости: с нами тут ребята, у которых уже по два-три задержания. Нам хана, ребят».3

Каждый молодой активист в группе WhatsApp, созданной для координации друзей на московских протестах, сразу понял, почему Ася так встревожена. Полиция задерживала так много протестующих, что не утруждала себя составлением отдельных протоколов — они просто копировали одно и то же обвинение на всех, кто находился в автозаке. Обычно обвинения формулировались так, чтобы максимально жестко прижать самых активных протестующих из каждой группы. «Говорят, мы матерились. Плохо. Сняли отпечатки пальцев, проверяют телефоны», — сообщила Ася в группе несколько часов спустя, предупредив, что собирается удалить компрометирующие приложения WhatsApp и Telegram, пока до них не добрался дежуривший в отделении сотрудник ФСБ.

Асю и ее друга Яшу в конце концов отпустили в пять утра. На следующий день, сидя в квартире приятеля — растерянные и притихшие, — оба студента выглядели глубоко потрясенными произошедшим. «Отец говорит, что вышлет меня из страны, если я еще раз пойду на митинг, — сказал 21-летний Яша с невеселой улыбкой. — Но даже если бы он и захотел меня отправить, я не могу выехать из России, пока не оплачу штраф. А на это уйдет не меньше двух месяцев».4

Наш разговор прервала очередная плохая новость. Еще одного друга — у которого за последние пять лет уже было три судимости за протесты — полиция забрала возле места проведения публичного молебна на Гоголевском бульваре. «Нас везут в отдел полиции в Рязани», — написал задержанный (это означало, что задержанных повезли для оформления в город в трех часах езды к востоку от Москвы). «Мы все еще в автозаке без еды и воды. Адвокат уже три часа ждет у входа в отдел. Полицейские внутри решают, что нам шить». Это произвольное решение о квалификации обвинения определяло, проведут ли задержанные за решеткой месяцы или годы. В конце сообщения он использовал сленговое название для режима полной изоляции от внешнего мира: «Нам объявили "Крепость"».5 На следующий день от адвоката пришла новость: ей удалось добиться того, что ему вменили лишь «организацию» вместо госизмены — но тем не менее ему грозило три месяца за решеткой.

К пятому дню вторжения, когда перспектива быстрой победоносной войны стремительно растаяла, Министерство обороны России было вынуждено признать, что на Украине погибли сотни российских солдат. Одновременно с этим власти усилили давление на инакомыслящих. Радиостанция «Эхо Москвы», бастион свободы слова, существование которого Кремль долгое время терпел, была закрыта, как и «Новая газета», чей главный редактор Дмитрий Муратов в 2020 году получил Нобелевскую премию мира. Доступ к интернет-ресурсу рижского издания «Медуза» для большинства российских пользователей был ограничен, а в редакции телеканала «Дождь» также прошли обыски, после чего он прекратил работу.

«Фейсбук», «Твиттер» и «Инстаграм» — излюбленные платформы для антипутинских высказываний и организации протестов — были заблокированы за распространение «экстремизма». Некоторые из самых заметных сетевых авторов замолчали из страха перед уголовным преследованием за публикации. Другие же, включая детей некоторых из богатейших и влиятельнейших людей России, которые, очевидно, чувствовали себя защищенными от последствий, грозивших за выражение мнения «маленьким людям», высказывались более открыто. Софья Абрамович, дочь тогдашнего владельца футбольного клуба «Челси» Романа Абрамовича, заявила своим 50 тысячам подписчиков в Инстаграме, что «самая большая и успешная ложь кремлевской пропаганды заключается в том, что большинство россиян поддерживают Путина». 24-летняя Елизавета Пескова, дочь пресс-секретаря Кремля Дмитрия Пескова, опубликовала в Инстаграме пост «Нет войне», а 19-летняя внучка Бориса Ельцина Мария Юмашева также выступила в поддержку Украины. Ксения Собчак, дочь политического наставника Путина, бывшего мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, ныне телеведущая и оппозиционный политик, тоже призвала к миру. «Никто, и я в том числе, до последнего не верил, что начнется реальный конфликт с Украиной, — написала Собчак в Инстаграме. — Что дальше, чем закончится хотя бы сегодняшний бесконечный день? Просчитать невозможно. Одно понятно точно — гибнут люди». Спустя несколько дней Собчак вместе с дочерью уехала в Турцию.

Власти лихорадочно принялись создавать новые правовые инструменты, достаточно драконовские не только для того, чтобы карать за инакомыслие, но и для решительного его пресечения. В конце первой недели войны Государственная дума проголосовала за спешно подготовленный новый закон с кафкианским названием «О публичном распространении заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности». Новое законодательство предусматривало до 15 лет лишения свободы за распространение «дезинформации» о войне и явно классифицировало социальные сети как «публичные площадки». Это мгновенно превратило в преступников всех, кто осмеливался публиковать любую «ложную» информацию о войне, под которой Дума понимала сведения, «противоречащие официальным заявлениям Министерства обороны». Одним из наказуемых проявлений этой «лжи» было использование слова «война» применительно к вторжению вместо его официального названия — «специальная военная операция».

Закон был разработан специально для того, чтобы заставить замолчать политических активистов, блогеров и журналистов. Министерство юстиции РФ подготовило для полиции и прокуратуры специальное руководство, в котором «дискредитация» государства определялась как «выражение негативного мнения», в то время как «утверждение о фактах» следовало расценивать как «распространение заведомо ложной информации». К концу первых шести месяцев войны российская правозащитная группа «ОВД-Инфо» зафиксировала 17 500 задержаний и более 200 уголовных преследований по закону, ставшему известным как «закон о фейках».6 После того как 21 сентября 2022 года Путин объявил частичную мобилизацию, новая волна протестов по меньшей мере в 32 городах, включая доселе спокойный Дагестан и Восточную Сибирь, добавила к этому числу еще 2 300 человек. Известный активист Владимир Кара-Мурза, заключенный в тюрьму по новому закону, назвал статью 207.3 «прямым аналогом печально известной 58-й статьи сталинского Уголовного кодекса и статей 70 и 190 брежневского УК, по которым сажали диссидентов».7

Кремлевские пропагандисты с этим охотно соглашались. Этот закон ознаменовал переход «к чистому сталинизму», — с циничным смешком заметил известный телеведущий, работающий в государственных СМИ. — «Но мы же сейчас воюем. Разве элементы сталинизма — не то, что нам нужно? Сталин привел нас в Берлин, помните?»8

Печальная правда заключалась в том, что в его злой шутке действительно отразились воинственные настроения значительного большинства россиян. Анализ данных социологических опросов в условиях авторитарного режима сопряжен с особыми трудностями, которые подробнее обсуждаются ниже. Однако уже 28 февраля опрос государственного Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) показал, что 68 процентов россиян в той или иной степени одобряют войну, и лишь 26 процентов выступают против нее. Полгода спустя, в августе 2022 года, ВЦИОМ сообщил, что, согласно его официальным опросам, уровень доверия россиян к Путину — по крайней мере, официально — вырос до 81,2 процента.9

Эта почти безоговорочная поддержка сохранялась вплоть до объявления Путиным мобилизации в сентябре, которая внезапно сделала войну близкой и личной для миллионов россиян, до этого старавшихся ее не замечать, и радикально изменила общественное мнение. Опрос «Левада-центра», проведенный 22–28 сентября, показал, что 47 процентов россиян испытали из-за мобилизации «тревогу, страх, ужас», 13 процентов — «возмущение, гнев», а 23 процента ответили, что чувствуют «гордость за Россию».