Заседание Совета Безопасности 21 февраля было примечательным во многих отношениях. Екатерининский зал Кремля отличался исключительной торжественностью и величием — явный знак того, что затевается нечто эпохальное и историческое. Просторные, аляповато отреставрированные парадные залы Кремля были хорошо знакомы российским телезрителям по различным зрелищам угодничества со стороны собравшихся членов политической и культурной элиты России, которые слушали и аплодировали ежегодным посланиям Путина Федеральному собранию. На этот раз кремлевский зал был не переполнен, а пуст, если не считать самого президента, сидевшего за огромным белым столом, и членов Совета, расположившихся от него на странном, почти абсурдном расстоянии. И по мере того как заседание продолжалось, содержание трансляции тоже становилось все более и более поразительным. Зрелище покорных министров, послушно отчитывающихся перед Путиным, было привычным делом на российском телевидении. Как и ритуальные унижения, которым Путин время от времени подвергал олигархов и высокопоставленных чиновников. Но впервые российская публика увидела леденящее душу зрелище: все руководство силовых структур страны собралось для ритуального, публичного изъявления покорности своему верховному лидеру — и публичного же унижения с его стороны.

В советскую эпоху единственным публичным действом, которое могло намекнуть на изменение расстановки сил внутри Политбюро, был порядок, в котором престарелые правители СССР поднимались на трибуну Мавзолея Ленина во время ежегодного первомайского парада. Путинский режим предложил нечто гораздо более интересное — часовое зрелище того, как новое российское Политбюро высказывает свое «мнение» о возможном признании независимости республик Донбасса, за которым следовала личная реакция самого Путина. Это зрелище, безусловно, было тщательно срежиссировано. Но оно также оказалось крайне показательным — в том числе и в тех аспектах, которые кремлевские политтехнологи никак не планировали.

Все началось с психологической игры. Как Песков признался источнику, с которым обедал 28 февраля, всем членам Совета Безопасности сказали — ложно, — что заседание будет транслироваться в прямом эфире.65 Это было ложью. Как заметили самые наблюдательные журналисты, время на часах участников показывало, что заседание состоялось за несколько часов до того, как его действительно показали по телевизору. Продолжилось все ритуалом, который профессор Марк Галеотти описал как смесь «Короля Лира» с Эрнстом Ставро Блофельдом из бондианы.66 Один за другим члены Совета поднимались не столько для того, чтобы высказать свое мнение о том, следует ли признавать республики Донбасса независимыми государствами, сколько для того, чтобы продемонстрировать все грани своего согласия с Путиным.

Ультраястребы Николай Патрушев и Александр Бортников держались наиболее уверенно, а их ложь и эсхатологические фантазии отличались крайним радикализмом. Директор ФСБ Бортников перечислил поразительный список якобы имевших место украинских провокаций, включая «геноцидные» нападения на мирных жителей Донбасса. Секретарь Совета Безопасности Патрушев утверждал, что конфликт разжигается кознями западных держав, чья «цель — уничтожение России». Министр обороны Шойгу — который, как мы видели, на аналогичном (хотя и закрытом) совещании 21 февраля 2014 года проявлял наибольшую осторожность в отношении вторжения в Крым, — странным образом сосредоточился на совершенно дикой идее о том, что Украина планирует ядерное перевооружение.

Спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко возглавила хор поддержки, развив тему «геноцида» и сославшись на бесчинства против русскоязычных в Украине. Заместитель председателя Совета Безопасности Дмитрий Медведев, бывший либерал, назначенный Путиным своим дублером на посту президента в период с 2008 по 2011 год, примерил на себя роль ястреба в отчаянной попытке остаться в ближнем кругу Путина. Он призывал всех подумать о детях Донбасса, которых — как он утверждал вопреки тогдашним опросам общественного мнения — народ России якобы громогласно требовал защитить с помощью войны. Министр внутренних дел Владимир Колокольцев занял еще более воинственную позицию, заявив, что Россия должна не просто признать нынешние границы ЛДНР по линии соприкосновения 2015 года, но и пойти дальше — расширить их до границ Донецкой и Луганской областей целиком, включая Мариуполь.

Однако особенно интересная реакция последовала со стороны тех членов путинского кабинета, которым происходящее явно доставляло наибольший дискомфорт. В эту группу входили люди, наиболее информированные о положении России в мире, ее экономике и реальной ситуации на местах в Украине.

Сергей Лавров, разыгрывая роль искушенного дипломата, просто говорил общими фразами и избегал прямого ответа на вопрос о том, одобряет ли он признание ЛДНР. Премьер-министру Михаилу Мишустину не удалось сохранить такое же бесстрастное выражение лица, как у Лаврова; он выглядел явно растерянным и недовольным, особенно когда Путин оборвал его на полуслове, когда тот попытался предупредить Совет об экономических последствиях вторжения. Стушевавшись, Мишустин поспешил согласиться с генеральной линией — хотя он явно не мог не понимать, что проект национального политического и экономического возрождения, который он возглавлял, рушится у него на глазах.

Двум людям в зале, которые обладали наиболее детальными знаниями о реальных событиях и условиях в Украине, пришлось тяжелее всего. Дмитрий Козак, кремлевский куратор связей с ЛДНР и Крымом, вырос в Украине. После пространного доклада, в котором он признал, что Киев не готов реинтегрировать ЛДНР на условиях, изложенных в «Минске-2», Козак попытался начать реальное обсуждение будущего донбасских республик. Но Путин дважды бесцеремонно оборвал его.

Спектаклю требовалась жертва среди кремлевских придворных — и Путин выбрал Сергея Нарышкина, главу Службы внешней разведки России. Из всех присутствующих Нарышкин, вероятно, был лучше всех осведомлен об истинных успехах российских операций влияния в украинском обществе и истеблишменте. В отличие от Козака или Мишустина, Нарышкин даже не пытался спорить с решением Путина, а тем более возражать ему. Но он сбился на своей реплике, выразив поддержку признания ЛДНР в будущем времени, что звучало двусмысленно. «Поддержите или поддерживаете? Говорите прямо, Сергей Евгеньевич!» — гаркнул Путин. Нарышкин, дрожа за трибуной, как растерявшийся школьник, ответил, что поддерживает «предложение о вхождении Донецкой и Луганской народных республик в состав Российской Федерации». Снова мимо. «Мы об этом... Мы не об этом говорим! Мы этого не обсуждаем. Мы обсуждаем вопрос о признании их независимости или нет?» — отрезал Путин.

Путин четко донес свой официальный посыл в свойственной ему прямой и универсально понятной манере, которой он пользовался на протяжении двух десятилетий, — на языке отношений «начальник — подчиненный». На внешнем уровне он дал понять, что признание донбасских республик является правильным и надлежащим решением, отражающим коллективное и единогласное мнение высших государственных деятелей России. На подсознательном уровне, но с не меньшей ясностью, он также обозначил, кто входит в ближний круг, кто поет в хоре, а кто остался на периферии. И главное — кто здесь истинный хозяин.

Но Путин также дал понять нечто гораздо более глубокое — то, что в конечном итоге окажется гораздо более значимым для грядущего конфликта. Самые ослепленные иллюзиями и наиболее идеологически мотивированные члены путинского окружения оказались в ближнем кругу, тогда как те, кто обладал самыми детальными и доскональными знаниями о реальном положении дел, были вытеснены на периферию. И в самом деле, подобно королю Лиру, Путин на заседании Совета Безопасности продемонстрировал, что его интересует не дискуссия, а ритуальное публичное выражение одобрения. Инакомыслие — вроде сомнений Шойгу в целесообразности аннексии Крыма в 2014 году — отныне стало немыслимым. Не могло быть более четкого свидетельства того, что сам характер и динамика власти при путинском дворе изменились. Как изменился и сам Путин. Он стал лидером нации, стоявшей на пороге великой отечественной войны.