Война — это всегда частичный или полный просчет. Вы просчитываетесь в том, насколько сильны вы сами, и просчитываетесь в том, насколько слаб противник. Вы просчитываетесь в том, насколько все будет легко, какими низкими окажутся издержки и какими огромными — выгоды.
Стивен Коткин1
У Кремля много башен
По отдельности каждый фактор, подтолкнувший Кремль к решению вторгнуться в Украину в 2022 году, существовал годами, если не десятилетиями. Жалобы на расширение НАТО и сопротивление «однополярному миру» во главе с США были неизменной темой российского политического дискурса еще с 1990-х годов. Угрозы Кремля расчленить Украину звучали еще тогда, когда Борис Ельцин пытался запугать Верховный Совет Украины, угрожая «пересмотреть» статус Крыма в далеком августе 1991 года. Фантазии о приходе к власти в Киеве антироссийских «фашистов», как мы уже видели, впервые зазвучали из уст пророссийских пропагандистов в 2003 году. Горечь от того, что после распада СССР миллионы этнических русских остались за пределами границ России, была той самой «геополитической трагедией», о которой Путин говорил в своем послании парламенту в 2005 году. Паранойя по поводу попыток Запада расшатать и ослабить Россию с помощью продемократических движений служила краеугольным камнем внутренней политики Кремля со времен «цветных революций» 2003–2004 годов. В воинственной речи Путина, объявившего о начале войны утром 24 февраля 2022 года, не содержалось ничего, чего бы он и его окружение не твердили годами.
Некоторые истории обретают больше смысла, если поставить их с ног на голову. Поэтому стоит спросить не о том, почему Путин начал полномасштабное вторжение в Украину в 2022 году, а о том, почему он не сделал этого раньше? Что изменилось между 2014 годом — когда Путин воздержался от тотальной военной аннексии Донбасса и других русскоязычных регионов Украины — и его окончательным решением сделать это в 2022-м?
Ответ можно разделить на три группы факторов.
Во-первых — и это было главным в умах путинского окружения, — существовало твердое убеждение, что к концу 2021 года угроза, исходящая от западного влияния в Украине и России, стала слишком опасной, чтобы ее игнорировать, а все попытки контролировать ее путем вмешательства в украинскую политику провалились.
Во-вторых, возможные экономические последствия вторжения сочли приемлемыми в узком кругу выходцев из КГБ, которые мало что смыслили в том, как на самом деле устроена российская экономика. Накопленный на случай войны фонд в размере 650 миллиардов долларов в виде стратегических резервов и зависимость Европы от российского газа — и то, и другое тщательно выстраивалось в течение десятилетия — были сочтены достаточными для того, чтобы переждать и заглушить протесты Запада.
Последним фактором стало удобное стечение обстоятельств. Сочетание слабости Запада после унизительного ухода из Афганистана, ухода Ангелы Меркель, самого авторитетного государственного деятеля Европы, электоральной слабости Зеленского и модернизированной российской армии, казалось, давало уникальный, выпадающий раз в жизни шанс. Настал момент решительно положить конец десятилетиям ползучего западного влияния и твердо вернуть Россию в первый ряд мировых держав. Не нанести удар означало отдать Украину Западу и подвергнуть Россию смертельной опасности со стороны надвигающейся экзистенциальной политической и военной угрозы.
Таковы были стратегические соображения, стоявшие за войной. Но политика Кремля формировалась не только на основе абстрактных стратегических факторов. Ее определяли люди — а в системе с прочно укоренившимся и закрытым кругом руководства, какой была путинская Россия, решение о начале войны принималось крошечной группой людей, имевших прямой личный доступ к самому Путину. Некоторые члены этого «внутреннего Политбюро» были коллегами и личными друзьями Путина еще с 1970-х годов. Все они с 2000 года занимали различные руководящие посты в его администрации.
В те годы в путинских правительствах звучали и несогласные голоса, сталкивались конкурирующие интересы и взгляды. Как говорят в России, «у Кремля много башен». Сменяли друг друга разные модные идеи — от превращения России в технологическую сверхдержаву, перезагрузки отношений с США и достижения идеологического лидерства среди консерваторов всего мира до активного создания и поддержки «лояльной» либеральной оппозиции и СМИ. Но к началу 2020 года ушли последние люди с оригинальным мышлением, стоявшие за всеми этими инициативами, — те, кто мог бы предвидеть надвигающуюся катастрофу и отвратить Путина и его ближайшее окружение из силовиков, или людей власти, от пути войны. Осталась лишь одна башня, в которой укрылись старейшие, самые доверенные и — трагически для России и Украины — самые воинственные и параноидально настроенные союзники Путина. В кабинете не осталось никого, кто был бы свободен от фатального группового мышления, согласно которому война была одновременно неизбежной и желанной.
Как блестяще продемонстрировал Боб Вудворд в своей книге «План атаки», повествующей о пути Америки к войне в Ираке в 2001–2003 годах, ни одна политическая система не застрахована от группового мышления. Даже в развитых демократиях государственные бюрократические аппараты — особенно спецслужбы — имеют врожденную склонность подгонять факты под предвзятые представления своих лидеров. Но в 2020 году российская политическая система — геронтократия во главе с людьми, сформировавшимися в советском КГБ и даже не пользовавшимися интернетом, — оказалась особенно уязвимой. «Никто не хочет нести царю плохие новости, — сказал бывший чиновник, работавший в администрации президента до 2016 года. — [Официальный] курс ясен... соревнование [между советниками и ведомствами] идет за то, кто проявит больше рвения в осуществлении царского плана»2.
В представлении людей, которые планировали и продвигали вторжение 2022 года, оно было прежде всего упреждающим ударом с целью спасти Россию от надвигающейся стратегической угрозы со стороны Запада. Но это была также и битва за будущее России — и за будущее могущественных кланов, которые стремились гарантировать, что их влияние переживет окончание президентского срока Путина. Их задача состояла в том, чтобы создать такую Россию, в которой были бы в принципе невозможны любые будущие протесты на Болотной, инспирированные Западом. В этом смысле и покушение на Алексея Навального в августе 2020 года, и вторжение в Украину являлись частью единой всеобъемлющей стратегической задачи — защитить Россию от иностранного вмешательства и тем самым обезопасить собственную власть и свои активы.
Вскоре после своего назначения директором ФСБ в 2000 году Николай Патрушев назвал спецслужбы «современным неодворянством» России. Русское слово, означающее «знать», — это дворянство, что буквально означает людей царского двора, где единственным источником покровительства и власти является сам царь. Двадцать лет спустя Патрушев и все остальные ведущие силовики выполняли функции не только исполнительные, свойственные придворным былых времен, но и династические.
Дети нового дворянства сами по себе назначались министрами и руководителями крупнейших госкорпораций. Например, сын Николая Патрушева Дмитрий после банковской карьеры в 2018 году был назначен министром сельского хозяйства России. Сын Александра Бортникова Денис стал заместителем руководителя банка ВТБ, второго по величине финансового учреждения страны. Сын бывшего премьер-министра Михаила Фрадкова (однокурсник младшего сына Бортникова, Андрея, по Академии ФСБ) занял руководящую должность в «Газпром нефти», нефтеторговом подразделении газового гиганта. Они вступали друг с другом в династические браки, производя на свет уже третье подрастающее поколение аристократии путинской эпохи, которое со временем тоже рассчитывало унаследовать Россию и все, что в ней находилось. В начале своего правления Путин устранил и разорил тех представителей бизнес-олигархии ельцинской эпохи, которые осмелились бросить ему вызов. Но взамен он создал новую олигархию силовиков, преданных исключительно ему.
Идеология позднего путинизма была идеологией того самого ведомства, которое сформировало стоявших у руля людей, — КГБ брежневской эпохи. По словам поэта и критика Дмитрия Быкова, «спецслужбы всегда стоят на службе прошлого. Их главная задача — остановить время. Они постоянно охотятся за признаками нового, потому что будущее наступает на них и против них... Они делают все возможное, чтобы предотвратить собственную ликвидацию»3. Но экзистенциальный страх любого геронтократического режима заключается в том, что новое поколение неизбежно бросит вызов ему и его ценностям. «Консервация не созидательна, нельзя вечно консервировать память или консервировать страх перед будущим»4.
В конце XIX века российские цари, столкнувшись с аналогичным экзистенциальным вызовом со стороны наступающей модернизации, сплотили общество вокруг абстрактной триады «Православие, Самодержавие, Народность», подкрепив ее созданием мифа о зловещем «другом» внутри общества в лице евреев. Советский Союз, при всем своем социальном консерватизме, парадоксальным образом опирался на устремленность в будущее. На словах это было государство, требовавшее от своих граждан жертв во имя грядущего светлого коллективного коммунистического будущего. Но идеологические штампы царской эпохи, возрожденные для подкрепления путинской клептократической автократии, мало привлекали новое поколение россиян — нерелигиозных, технически продвинутых, по природе своей ориентированных на капитализм и интегрированных в глобальный мир. В отличие от Китая или СССР, в России не было ни высокоразвитой государственной и партийной структуры, ни мощной и укоренившейся государственной идеологии коллективного процветания, ни выдающихся достижений в освоении космоса, ни поражающего мир градостроительного или технологического развития, вокруг которых можно было бы сплотиться.
Хотя ни путинские силовики, ни даже ультраконсервативные философы вроде Александра Дугина не стали бы формулировать это в таких терминах, война во имя национального спасения была единственной силой, способной остановить наступление современного мира и радикально отрезать страну от Запада. Лидеры как США, так и России во время их последнего острого противостояния в период Карибского кризиса были ветеранами Второй мировой войны и разделяли глубокий ужас перед войной, рожденный личным опытом. Поколение же Путина, напротив, не застало Великую Отечественную войну, но выросло на героических кинематографических мифах о единении, благородстве и очищении, которые приносит справедливая война против сил зла. Война должна была создать новую Россию, основанную на патриотизме и самопожертвовании, а не на эгоистичном стремлении к комфорту и процветанию. Но главное — она должна была создать Россию, которая нуждалась бы в руководителях из числа «людей власти». «В военное время ты не думаешь об IKEA или покупке новой машины, — говорил медиаменеджер Молодый. — В военное время ты думаешь о победе и о лидерах, которые спасают твою страну от врагов... В мирное время ты думаешь о том, как сделать жизнь лучше. На войне ты думаешь о том, как бы все не стало гораздо хуже»5.
Не существовало какого-то явного коварного заговора с целью намеренно использовать войну для поворота времени вспять и создания изолированной, реакционной России, где они могли бы безраздельно править вечно. Напротив, люди, которые привели Россию к войне в 2022 году, настаивали на том, что у них не было другого выбора, кроме как реагировать на неустанное посягательство Запада на стратегическое пространство России. Более того, и Путин, и Патрушев утверждали, что они ничего не забирают, а лишь возвращают то, что принадлежит России по древнему праву. Но на практике война стала окончательным триумфом стареющей России над молодой, параноидальных конспирологов с советским менталитетом — над поколением постсоветских, постмодернистских прагматичных капиталистов.