Борис Ельцин впервые пригрозил отобрать Крым у Украины еще в августе 1991 года, сразу после того как Верховная рада провозгласила независимость от СССР. Ультранационалистический возмутитель спокойствия Владимир Жириновский периодически поднимал этот вопрос в девяностых, как и амбициозный мэр Москвы Юрий Лужков, безуспешно маневрировавший в надежде сменить Ельцина в 1999 году. Однако возвращение Крыма никогда не фигурировало в риторике Путина. Соглашение о строительстве моста через Керченский пролив, который должен был соединить юг России с Крымом, было подписано Януковичем и Медведевым еще в 2010 году. Но за прошедшие четыре года Москва проявила так мало интереса к проекту моста — да и вообще к Крыму, — что не было подготовлено даже технико-экономическое обоснование. Да и на самом полуострове отделение от Украины никогда не было особенно популярной или острой темой. Промосковская Партия регионов Януковича пользовалась там сильной поддержкой, но партии, открыто ратующие за независимость, набирали менее 5 процентов голосов.
В период между успешной аннексией Крыма в 2014 году и полномасштабным вторжением в Украину восемь лет спустя у Путина действительно развилась своего рода одержимость мистическим национализмом и историческими обоснованиями имперского величия России. Однако политика и действия Москвы в отношении Крыма до начала финального кризиса 22–27 февраля 2014 года со всей очевидностью указывают на то, что приоритетом Кремля было сохранение российского влияния на всю Украину, а не отторжение частей ее территории. И лишь в середине зимы 2013–2014 годов, когда Янукович на глазах терял контроль над властью, в Кремле начали поговаривать о фактическом захвате Крыма.
Почву для этого подготовил Владимир Константинов, председатель регионального парламента Крыма. По мере того как кризис на Майдане в Киеве набирал силу, Константинов совершил несколько поездок в Москву. В декабре 2013 года он присутствовал на заседании Совета безопасности России под председательством ближайшего соратника Путина Николая Патрушева, бывшего главы ФСБ и ключевой фигуры Кремля по вопросам безопасности. Константинов сообщил Патрушеву, что Крым будет готов «уйти в Россию», если Януковича свергнут. По словам журналиста Михаила Зыгаря, Патрушев был «приятно удивлен» этой новостью. В конце января среди высших кремлевских советников начал ходить аналитический документ, составленный православным миллиардером Константином Малофеевым (о котором мы еще услышим позже), где описывалась практическая сторона захвата Крыма. Этот документ, полученный в феврале 2015 года «Новой газетой», предлагал российскому правительству стратегию на случай отстранения Януковича и распада Украины, а также намечал планы аннексии Крыма и восточных областей страны, которые удивительно точно совпали с последующими реальными событиями. Малофеев и его соавторы также набросали план пиар-кампании для оправдания действий России8.
Позже Путин объяснял крымскую операцию превентивным ударом, призванным предотвратить возможное вступление нового правительства Украины в НАТО, из-за которого Черноморский флот России лишился бы своей исторической базы в Севастополе. Путин «слышал заявления из Киева о том, что Украина в самое ближайшее время будет принята в НАТО», рассказывал он российскому телевидению. Но на самом деле в 2014 году подобный исход был крайне маловероятен. Четкий отказ Великобритании, Франции и Германии продвигать заявки Киева или Тбилиси на членство в НАТО в 2008 году лишь подтвердился последующим вторжением Путина в Грузию. Избрание же Януковича не просто отодвинуло евроатлантические амбиции Украины на задний план, а сделало их юридически невозможными: в 2010 году был принят закон, запрещающий Украине вступать в любые военные блоки.
Действительно, Украина при Януковиче продолжала участвовать в некоторых военных учениях НАТО и даже выделила корабль для участия в антипиратских операциях альянса. Но если Путин и был всерьез обеспокоен расширением НАТО, он ни разу не упомянул об этом в разговорах с американцами. Майкл Макфол, занимавший пост специального помощника президента США Барака Обамы по России с 2009 по 2012 год и посла США в Москве с 2012 по начало 2014 года, присутствовал практически на всех встречах Обамы с Путиным или Дмитрием Медведевым (за исключением одной), а также слушал все телефонные разговоры Обамы с Кремлем. Макфол не мог «вспомнить ни одного случая, когда вопрос о расширении НАТО поднимался бы» во время этих контактов.9 Внезапное свержение Януковича и высокая вероятность прихода ему на смену решительно прозападного правительства действительно вызывали стратегические опасения на будущее. Но накануне крымской операции Путина не было никакой вероятности — и уж тем более явной и непосредственной угрозы — того, что НАТО примет Украину в свои ряды. Высокопоставленные российские чиновники «не боялись вступления Украины в НАТО», как сообщил высокопоставленный военный источник профессору Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA) Дэниелу Трейсману на заседании прокремлевского дискуссионного клуба «Валдай» в 2015 году. «Но они определенно беспокоились, что украинцы расторгнут соглашение об аренде Севастополя и вышлют Черноморский флот».10
Однако события февраля и марта 2014 года указывают на третье — и наиболее убедительное — объяснение решения Путина. Захват Крыма был оппортунистическим, незапланированным шагом, продиктованным мгновенной оценкой стремительно развивающихся событий. Как сам Путин рассказал Трейсману в октябре 2015 года, операция по захвату полуострова была «спонтанной» и «вовсе не» планировалась заранее.11 Сначала было принято решение, а оправдание появилось позже.
Китайский иероглиф «кризис», как любил отмечать Уинстон Черчилль, состоит из двух знаков, означающих «опасность» и «возможность». Для людей, собравшихся в Кремле той февральской ночью, опасностью была мнимая угроза будущему Севастополя. Возможностью же стал хаос в Киеве: это означало, что Россия должна нанести удар немедленно, иначе момент будет упущен навсегда.