В последние годы президентства Ельцина члены его «семьи» — как в буквальном смысле, так и в мафиозном значении этого слова, подразумевающем тесную клику приближенных олигархов, контролировавших большую часть богатств России, — искали человека достаточно твердого, чтобы возглавить страну, но при этом достаточно лояльного, чтобы не использовать новую власть против тех, кто посадил его на трон. Владимир Путин — скромный и неброский, с застенчивой улыбкой, за которой скрывалась внутренняя жесткость, — казался идеальным кандидатом на эту роль. Александр Волошин, глава администрации президента Ельцина, в 1997 году переманил Путина из мэрии Санкт-Петербурга и привез в Москву в качестве своего заместителя. «Одна часть головы [Путина] — кагэбэшная и советская, другая — прогрессивная», — говорил мне Волошин17. Это, казалось, делало Путина идеальным компромиссом между старым миром и новым — компетентным, уравновешенным, надежным человеком, знавшим «понятия», на которых держалась власть в ельцинской России. При поддержке ведущего олигарха и члена ельцинской «семьи» Бориса Березовского Путин получил повышение, возглавив преемницу КГБ — Федеральную службу безопасности, а затем стал премьер-министром. «Я плохо разбираюсь в людях, — признался мне Березовский уже после того, как был вынужден бежать в Лондон. — Я ошибся в Путине. Он говорил кому угодно что угодно. Он казался скромным и умеренным. Но в действительности он был просто уличной шпаной»18.

Но в не меньшей степени, чем поддержка ельцинской «семьи», именно война привела Путина к президентской власти. Жесткая риторика Путина в отношении Чечни и безудержная жестокость второй войны, развязанной им против мятежной республики в сентябре 1999 года, принесли россиянам первую военную победу со времен подавления восстания в Чехословакии в 1968 году. Во время той войны я провел полгода как среди чеченских повстанцев, так и среди прокремлевских чеченских бойцов. В январе 2000 года, стоя на крыше девятиэтажки в северном пригороде Грозного, я наблюдал, как артиллерия пяти российских дивизий ровняла с землей и без того разрушенные остатки города, чтобы выбить оттуда последнюю горстку повстанцев. Я насчитывал более 60 взрывов в минуту, включая разрывы тяжелых полутонных бомб, которые сбрасывали летевшие на малой высоте фронтовые бомбардировщики Су-24. Когда самолеты с ревом проносились над нашими головами, Бислан Гантамиров, командир отряда прокремлевских чеченцев, расплывался в улыбке, как восторженный мальчишка, и победно вскидывал руку вверх под глухие раскаты взрывов, похожие на хлопки титанических дверей где-то глубоко под землей.

Украинская кампания станет повторением того конфликта. «Мне невероятно трудно отвести взгляд от кадров бойни, устроенной российскими войсками в оккупированных украинских городах, — писала Лана Эстемирова, чья мать Наталья была одной из самых непримиримых правозащитниц Чечни до того, как в 2009 году ее похитили и жестоко убили. — Я думаю лишь об одном: „Они уже делали это раньше. Они делают это снова“. Беспорядочные обстрелы, мародерство, свидетельства изнасилований, пыток и казней и, прежде всего, то упоение, с которым совершаются эти военные преступления, до боли знакомы... До Бучи и Ирпеня были Самашки, где 7 апреля 1995 года российские войска провели зачистку. Солдаты расстреливали мирных жителей, насиловали женщин и поджигали дома. В тот день были убиты по меньшей мере 103 человека»19.

Схожими оказались не только военные методы чеченской и украинской войн, но и пропагандистские нарративы. В преддверии вторжения в сентябре 1999 года кремлевское телевидение вещало о «геноциде русских» в Чечне. «Modus operandi России в Чечне послужил своего рода лекалом для военной и политической стратегии Кремля на следующие два десятилетия, — писала Эстемирова. — Зловещая методология подавления воли непокорного населения в погоне за своими имперскими интересами. В последующие годы — от Цхинвала [Южной Осетии] до Алеппо [Сирия], от Крыма до Центральноафриканской Республики — мы наблюдали готовность безнаказанно применять насилие на мировой арене... Как чеченка, я связана с украинским народом кровавыми узами. Их победа стала бы победой для каждой жертвы путинского режима».

К февралю 2000 года российская армия, применив ту же подавляющую и неизбирательную огневую мощь, которую позже обрушит на Мариуполь и Северодонецк, разгромила мятежное чеченское правительство, бросавшее вызов Москве с 1994 года. На президентских выборах в марте Путин, уже занимавший пост исполняющего обязанности президента, легко одержал победу над своими соперниками, набрав 53,4 процента голосов. Это был первый и единственный раз, когда Путин столкнулся хотя бы с подобием реальной конкуренции на выборах.

Для Путина урок второй чеченской войны был прост, как утверждает высокопоставленный правительственный министр, проработавший с ним восемь лет. «Могущество России и ее империю действительно можно восстановить с помощью военной агрессии — это было очевидно всем нам, — сказал чиновник. — И так же очевидно было, что российских избирателей тошнило от слабости и они преклонялись перед силой»20.

Чечня была жестоко и триумфально усмирена. Но остальная часть былой советской империи разделилась на три отчетливых лагеря. Страны Балтии, уверенно шедшие к членству как в Европейском союзе, так и в НАТО, были потеряны безвозвратно. Государства Центральной Азии оставались экономически и политически привязаны к России физической сетью газопроводов советской эпохи, от которой зависело их благополучие. Беларусь выбрала Александра Лукашенко, авторитарного лидера, ностальгирующего по советскому прошлому и выступавшего за тесные связи с Москвой. А вот Украина, Азербайджан, Армения и Грузия оставались на перепутье, разрываясь между стремлением своих лидеров и народов к сближению с Западом и экономической зависимостью от Москвы.

Из них Украина была, безусловно, самой крупной и наиболее важной в политическом отношении. Она обладала самым многочисленным русскоязычным населением за пределами самой России и занимала стратегическое положение, раскинувшись вдоль всего южного подбрюшья России. Более того, крымский порт Севастополь — база Черноморского флота РФ, насчитывавшего более трехсот кораблей и 25 000 военнослужащих, — не был суверенной российской базой, а арендовался у Киева на условиях, которые менялись в зависимости от политического климата. Это был важнейший военный и стратегический актив, который Кремль не готов был уступить украинцам, и тем более — НАТО.