…Начало марта в Москве. Необычайно прозрачен и свеж воздух, начинает пригревать ласковое весеннее солнце, всюду сверкает хрусталь сосулек. Прилетели первые грачи — иссиня-черные птицы важно разгуливают по дорогам, деловито осматривают свои старые гнезда и принимаются за их ремонт. Зима с ее метелями, снегопадами и морозами уже позади, хотя без боя она не хочет уходить, и иногда напомнит о себе внезапным резким понижением температуры или разгулявшейся вьюгой. Именно в это время года я начинаю испытывать хорошо известное каждому экспедиционному работнику непонятное томление. Сквозь снежную завесу мне чудятся остроконечные пики Тянь-Шаня и покрытые алым ковром тюльпанов Каракумы. Далеко-далеко, за Уральскими горами, за бескрайними степями Казахстана лежит загадочная страна — Средняя Азия. Много лет назад я отправился сюда на поиски ящериц и змей и так «заболел» этим удивительным краем, что совершил более 10 экспедиций, пока политические потрясения не сделали его «заграницей». Я смотрю в окно на заснеженную Москву, а ветер, кажется, доносит ни с чем не сравнимый запах полыни и хлопкового масла — запах Средней Азии…
…Первая моя встреча со Средней Азией состоялась в 1981 году, когда я еще был студентом Московского университета. Куратор нашего курса — Светлана Михайловна Малхазова — сказала, что Сюнт-Хасардагский заповедник, расположенный в Юго-Западном Копетдаге, приглашает на работу студентов — зоолога и ботаника, и, если я хочу, можно написать директору и обсудить детали. От возможности побывать на Копетдаге — в этом царстве рептилий — у меня даже перехватило дух. Я тут же согласился. Оставалось найти попутчика — ботаника. Желание поехать со мной изъявила моя сокурсница Лена Арманд. Мы с ней узнали, что заповедник очень молодой, создан всего два года назад, директор, Николай Борисович Андреев, и его заместитель, Валерий Иванович Кузнецов, — выпускники нашей кафедры. Списавшись с руководством заповедника, мы уточнили сроки нашего приезда и начали готовиться к поездке.
Теперь надо сказать, почему я с таким энтузиазмом воспринял возможность поездки в Юго-Западный Копетдаг. Дело в том, что это — единственное место в нашей стране, которое находится в зоне сухих субтропиков. Своеобразная подкова гор, открытая в сторону Каспийского моря, как бы ограничивает долину реки Сумбар, которая прорезает хребет в широтном направлении, преграждая путь знойным пустынным ветрам как с севера — из Каракумов, так и с юга — из Ирана. С другой стороны эта территория открыта для потоков влажных и теплых воздушных масс с Каспия, смягчающих континентальность климата. Короткая теплая бесснежная зима и жаркое сухое лето создают благоприятные условия для субтропических растений. В долине Сумбара, например, плодоносят маслина и хурма. Только здесь, в Туркмении, в естественном состоянии можно найти заросли инжира, граната и грецкого ореха.
Юго-Западный Копетдаг — своеобразный биогеографический регион, сочетающий черты Средиземноморья, Ирана и Средней Азии. Растительность Сюнт-Хасардагской гряды насчитывает более 2000 видов растений. Из них 10 % эндемичны, то есть встречаются только здесь. Животный мир Сюнт-Хасардага также представляет исключительный интерес как область, где накладываются ареалы форм, относящихся к разным фаунам. Например, леопард, каспийский улар, кавказская агама — пришельцы с Кавказа. Заяц-толай, среднеазиатская черепаха и кобра — обычные представители среднеазиатских пустынь, а горный баран муфлон — выходец из Памира.
Район этот столь уникален, что здесь, в поселке Кара-Кала, в 30-х годах была организована Туркменская опытная станция Всесоюзного института растениеводства. Академик Николай Иванович Вавилов пришел к выводу, что этот район является одним из мировых очагов формирования ценнейших плодовых пород сухих субтропиков. Почти весь мир объехал этот выдающийся ученый, собирая растения всех континентов. Вавилов разработал теорию о центрах происхождения культурных растений. Центр происхождения означает, что здесь определенный вид когда-то образовался, здесь был введен в культуру и отсюда как культурный вид, то есть с человеком, постепенно расселился по земле. Основываясь на материалах о мировых растительных ресурсах, Вавилов выделил семь основных географических центров происхождения культурных растений. Долину Сумбара он рассматривал как один из таких центров.
Предложение о создании заповедника в Юго-Западном Копетдаге было выдвинуто советскими учеными еще в 20-х годах. Но только спустя полвека в декабре 1978 года там был создан Сюнт-Хасардагский заповедник.
И вот в такое уникальное место нам предстояло поехать. Время стремительно приближалось к лету. Мы считали дни, отсиживая последние часы на лекциях и сдавая оставшиеся экзамены. Билеты на поезд «Москва — Ашхабад» были взяты на 20 мая. Через 4 дня мы прибыли на вокзал столицы солнечного Туркменистана. Нам предстояла еще дорога до Кизыл-Арвата — города, лежащего посередине между Ашхабадом и Красноводском. Вечерним поездом мы продолжили свое путешествие и в три часа ночи по местному времени сошли на пустынный перрон утонувшего во мраке неведомого города. Поезд, свистнув на прощание, продолжил свой путь к Каспийскому морю, а мы с горой вещей прошли в пустынное здание вокзала, если оно, конечно, заслуживало такого названия. Это было нечто крошечное, вонючее и слегка освещенное.
Уже рассвело, когда мы направились на поиски автостанции. Найти ее удалось легко, и вскоре маленький автобус понес нас через горы на юг, к поселку Кара-Кала, конечному пункту нашего следования, а тем временем за окном проплывали удивительно красивые виды. После бессонной ночи на вокзале мы клевали носом и тыкались головой в стекло на особо крутых поворотах. Когда же автобус въехал в полосу «лунных гор», даже желание спать не смогло помешать мне широко раскрыть глаза. Я видел самый фантастический пейзаж из всех, что существуют у нас в стране. Невысокие конусообразные холмы высотой до 15 метров подозрительно правильной формы и полностью лишенные растительности уходили рядами за горизонт. Но главное, что ошеломило, — их цвет. Они были ослепительно белые. Восприятие мира не позволяло верить, что это — творение природы. В данном случае поражала даже не столько красота, сколько фантазия. «Лунные горы» — это совершенно специфическое явление, характерное для предгорий Копетдага.
Как же возникло это чудо природы? По мере удаления от хребтов к центрам долин широкие предгорья сменяются обширными пространствами опустыненных холмов — адыров. Податливость слагающих адыры пород, незначительная растительность, к тому же постоянный пресс перевыпаса скота — все это определяет их интенсивные эрозионные разрушения. По мере усиления эрозионного смыва достаточно крутые склоны холмов лишаются своей растительности, уменьшается предвегетационный запас почвенной влаги, гумусный горизонт смывается полностью, и на поверхность выходят сильно минерализованные палеогеновые глины. Впечатление полной безжизненности особенно усиливается в жару, когда глинистая поверхность, выбеленная солнцем, растрескивается и сверкает, как осколки стекла, и даже крупицы воображения достаточно, чтобы почувствовать себя на чужой планете.
Наконец горы разбежались в стороны и снова сошлись у горизонта, кольцом охватив «столицу» туркменских субтропиков — поселок Кара-Кала. Вскоре автобус затих на центральной площади поселка, и мы отправились искать контору заповедника. Кара-Кала окружен горами со всех сторон: гребни вершин, задымленные далью, видны с каждой улицы, от каждого перекрестка. Поселок удивительно зелен. И зной здесь поэтому не столь изнуряющ. Местные жители подсказали нам дорогу, и требуемый домик, утопающий в садах, предстал перед нами. Однако контора по причине воскресенья оказалась запертой. С помощью опять же местных жителей разыскали сторожа. Молодой туркмен Гарлы, попросивший называть его Геной, открыл нам контору заповедника, поселил и пригласил пожаловать к нему на обед. В назначенный час мы постучали в ворота, скрывающие в тени могучих тополей маленький особнячок. Гена радушно принял нас, проведя в комнату, устланную коврами. Из угла он бросил на пол подушки, и мы погрузились в мягкий ворс ковра. Обед был по-азиатски обилен, затем последовало, как мне показалось, нескончаемое чаепитие, после чего мы с восточными церемониями простились с хозяином и всеми членами его семьи.
Утром мы встали рано, чтобы успеть убрать нашу импровизированную спальню в кабинете директора. Часам к восьми контора начала заполняться людьми. Они беседовали, что-то обсуждали, мало обращая на нас внимание. Наконец из толпы отделился один человек и подошел к нам, сидящим в уголке:
— Вы ко мне, товарищи? Я — директор, Николай Борисович Андреев.
Мы прошли в его кабинет, где побеседовали и обсудили программу работ. Он вызвал к себе двух сотрудников:
— Надо отвезти ребят на Пархай.
Мужики посадили нас на свои мотоциклы, и мы понеслись по пыльной дороге, замирая от восхищения. Копетдаг во всей своей весенней красе предстал перед нами. Навстречу неслись разноцветные ковры, покрывающие склоны гор. Спустя несколько минут нас уже высаживали на кордоне. На маленьком пятачке разместились четыре вагончика. Чуть поодаль, на пригорке, стоял домик, в котором жил заместитель директора Валерий Иванович Кузнецов. Он был назначен нашим непосредственным руководителем, поэтому сразу занялся обустройством жилья для нас. Место для наших палаток было выбрано в айлантовой роще, примерно в полукилометре от кордона. Это был единственный участок в тени, что немаловажно в Средней Азии. Между рощей и вагончиками бежал веселый арычок с кристально чистой водой из источника Пархай, который дал название кордону, до Сумбара. В арыке водились многочисленные лягушки, которые орали по ночам, и, если посчастливится, можно было увидеть болотную черепаху. Быстро мы выкосили травку (это делается для того, чтобы змеи не заползали в палатки) и поставили две палатки. В нашей рощице размером 10×10 метров жило множество лесных мышей, дань с которых собирала гюрза. Первое появление ее в метре от палатки привело Лену в ужас, однако потом она приняла ее и уже не боялась. Я, наоборот, использовал змею в своих целях, прибив на дерево табличку, на которой нарисовал «Веселого Роджера» и написал: «Осторожно! Гюрза!» После этого местные жители за километр обходили нашу палатку.
Под опеку нас сразу взял Иннокентий Синев. Иннокентий — москвич, он уже много лет скитался по Средней Азии, а теперь несколько месяцев работает здесь. Он предложил организовать в его вагончике «столовую», втайне надеясь на то, что Лена будет готовить. Нам это предложение понравилось, поскольку к его вагончику был проведен свет, и не надо было мучиться с примусом. К концу дня мы знали всех обитателей кордона и сотрудников заповедника (некоторые, включая директора, жили в Кара-Кале). Надо сказать, что заповедник был новый, и коллектив сотрудников состоял из энтузиастов, которые готовы были терпеть любые лишения, но охранять нашу израненную природу. Кроме того, на кордоне жили две собаки — Чарли, нечто лохматое, похожее на кавказскую овчарку, и Гоплан — настоящий алабай (туркменская овчарка), большой сердитый пес. Много лет спустя я узнал, что «Гоплан» — по-туркменски значит «Тигр». Но тогда я этого не знал и звал его «Госплан».
На следующее после приезда на Пархай утро мы под водительством Кузнецова вышли на ознакомительную прогулку в поле. Стоял конец мая — стремительная и краткая пора туркменской весны, когда безжалостное азиатское солнце еще не набрало силу и не выжгло яркую зелень кустарников и трав, а только дарило свою бурную энергию растениям, которые сплошным ковром покрывали склоны причудливо изрезанных гор. В горах и вдоль дорог цвели алые тюльпаны и маки, ярко-желтые молочаи, фиолетовые ирисы. Пронзительно синее небо подчеркивало матовую белизну выжженных многолетней жарой склонов «лунных гор». Кругом бурлила жизнь. Между кустиками верблюжьей колючки мелькали ящурки, катили навозные шары жуки-скарабеи, в расщелинах между камнями шевелились узорчатые черепахи разных размеров. Нередко невысоко от земли пролетали сизоворонки — птицы размером с ворону, а яркостью напоминающие экзотических попугаев. Мы выражали бурный восторг по поводу каждого красивого цветка, каждого копошащегося среди камней жучка, каждой промелькнувшей стрелой под ногами ящерицы. Усталые и довольные, притащились мы вечером домой и рухнули на койки, делясь впечатлениями от диковинной природы.
Потекла размеренная экспедиционная жизнь. Каждое утро мы отправлялись в маршруты на поиски животных и растений. Примерно раз в три дня кто-то из нас отправлялся в Кара-Калу, который находился в 8-ми километрах от кордона, за продуктами.
Первым приключением стала ловля белоголового сипа. Рядом с вагончиками в клетках жили несколько хищных птиц. Для них постоянно привозились туши павших баранов. И вот один из сипов умудрился выбраться из клетки и прыжками (у него не было одного крыла) начал уходить в горы. Это заметили Сергей и Саша — сотрудники заповедника и бросились вдогонку. На бегу Сергей обернулся и крикнул:
— Сбегай ко мне домой, возьми куртку!
Я быстро схватил куртку и побежал за ними. Сипа мы нагнали быстро. Он понял, что ему не уйти, и повернулся к нам, приготовившись к защите. Это было грандиозное зрелище — огромная птица, распушив перья и щелкая могучим крючковатым клювом, начала наскакивать то на одного из нас, то на другого. Мы проворно уворачивались от этих наскоков, наконец Сергею удалось ловко накинуть куртку сипу на голову. Тут же мы все вместе навалились на птицу и спустя некоторое время водворили ее на место, прежде найдя и заделав отверстие в клетке. После этого я получил в качестве сувенира перо огромных размеров, оброненное пернатым гигантом в этой схватке, которое и сейчас занимает достойное место в моем книжном шкафу.
Одним из моих друзей стал сарыч по имени Гоша. Он содержался в неволе с самого раннего возраста и стал почти ручным. Мне поручили добывать ему пропитание — многочисленных лягушек, заставлявших сотрясаться по ночам окрестные холмы от кваканья. Вскоре Гошу решено было выпустить на свободу, так как он подрос, окреп и превратился в грозного красавца. Выпущенный на волю, сарыч не спешил покинуть территорию кордона. Завидев меня издали, он начинал кружить надо мной, издавая жалостные крики, никак не совместимые с его хищным обликом. Он, видно, полагал, что я его буду кормить до старости. Вскоре он просто стал обитателем дворика у вагончика Иннокентия, часто отдыхая на изгороди и позволяя мне гладить себя на удивление всей публики.
Человек, изучающий рептилий, не должен мучить себя как орнитолог, вставая на заре. Холоднокровные — большие любители тепла, они не спешат показаться из своих укрытий даже с восходом солнца. Лишь к 10 часам ящурки и агамы начинают сперва лениво, а потом сноровисто бегать по высохшей траве. В это время в самый раз выходить на учет. Холмы и долины звенят от стрекота кобылок и кузнечиков, высоко в небе кружат пернатые хищники. Все животные торопятся сделать свои дела, пока солнце не поднялось очень высоко. Пройдет лишь два часа, и все живое будет искать спасения в убежищах, в тени, в воде. Уже начало набирать силу лето. Мы стали забывать, как выглядят облака. Небо из ярко-синего превращалось в бледно-голубое. Разноцветные склоны начали на глазах выгорать. Ослепительно белое солнце (а оно здесь действительно белое) подчиняло все своей воле. Днем вся жизнь замирала. Поверхность склонов накалялась так, что жгло через ботинки. Мы невольно перешли на среднеазиатский режим работы — утром и вечером, с большим дневным перерывом, во время которого лежали обессиленные в тени и ждали, когда немилосердное светило начнет свой путь к закату. Описать разгар дня в Средней Азии невозможно. У человека появляется только одна навязчивая идея — «Пить!». Солнце изливает потоки уничтожающего жара, обжигает горячий воздух от прокаленных песков и камней. Перед глазами начинают бегать красные круги. Ртуть застывает на отметке +42°. Воздух наполнен звоном, кажется: ударь просто рукой — он рассыплется, как стекло. Даже насекомые — эти дети солнца — замирают и забиваются в тень. Только быстрые и веселые муравьи-фараончики шныряют по белесой земле, пытаясь найти корм. Высохшие агамы забираются высоко на кусты, подальше от обжигающих потоков от песка и там застывают, пытаясь найти тень от ветвей. Пройдет несколько часов, солнце начнет клониться к горизонту, но в эти часы надо выжить. У человека днем в Средней Азии главная задача — выжить. А ведь он еще должен проводить наблюдения за животными! Зоолог в Средней Азии — это человек, достойный памятника. Вечером окрестные холмы преображаются. Стрекот кузнечиков, кобылок, цикад возвещает о приближении прохлады. Не дождавшись темноты, вылетают из своих убежищ летучие мыши. Обильные ящерицы начинают сновать, шурша жухлой травой, в поисках добычи. Лампа, вывешенная у вагончиков, привлекает к себе огромное количество насекомых, которых поджидают спрятавшиеся в темных углах пауки, фаланги и богомолы.
Но, конечно, изюминкой моего пребывания в Сюнт-Хасардаге стала работа в серпентарии. Среди бескрайних хребтов и долин Юго-Западного Копетдага затерялось мало кому известное урочище Багандар. Целый час надо трястись по пыльной дороге от конторы заповедника, прежде чем свет фар выхватит из кромешной тьмы забор и табличку на калитке: «Кара-Калинский серпентарий». Сюда вход доступен лишь единицам. Здесь содержатся ядовитые змеи. Ни об одном животном на нашей Земле не сложено столько мифов и легенд. Ни перед кем человек не испытывает такого мистического страха. Кажется, природа наградила змею всем, что вызывает безотчетный ужас. Немигающий взгляд, приковывающий к себе внимание; холодное скользкое тело; раздвоенный язык, часто выскакивающий изо рта, словно пламя, изрыгаемое сказочным драконом. Человек не мог объяснить, почему змеи могут полностью сбрасывать старую ороговевшую кожу, подолгу обходиться без воды и пищи. Почему они неожиданно и бесшумно появляются и столь же внезапно исчезают. Необычен внешний вид змей: вытянутое тело, отсутствие конечностей. Главная же причина страха — ядовитость змей. Правда, всего лишь 20 % всех змей ядовиты. Ученые хорошо знают, что большинство змей — это необычайно красивые, медлительные и добродушные создания. Но есть среди них и такие, каждая встреча с которой может стать для человека последней.
В Туркмении этот мрачный список возглавляет гюрза. «Богиня смерти» — так переводится это название с одного из восточных языков. Обитает эта крупная змея преимущественно в сухих предгорьях, ущельях, охотно поселяется на возделываемых землях. Ловко лазает по ветвям деревьев и кустарников, а на земле способна к резким броскам, почти во всю длину тела. Гюрза — одна из тех змей, для которых не существует никаких норм морали. Затаившись в густой траве, она тихо поджидает свою жертву, и горе тому, кто, не заметив ее, наступит на полутораметровое толстое тело. Один удар мощных загнутых зубов может впрыснуть в ранку количество яда, достаточное, чтобы уже не беспокоиться о первой помощи. Да и где она, эта помощь, в горах? Прямая противоположность гюрзе — величественная кобра. Задолго до приближения человека, заслышав его шаги, змея поднимает на треть от земли свое длинное, стройное тело, и, раздув капюшон, угрожающе шипит: «Здесь мой охотничий участок, уходи подобру-поздорову». Капюшон — отличительный признак всех кобр. Называют капюшоном часть шеи, которая может под воздействием специальных мышц резко менять форму. В спокойном состоянии кобра почти ничем не отличается от многих других змей. Но вот она чего-то испугалась и вмиг подняла переднюю часть тела вверх. Шея змеи расширилась, на передней ее части стали видны яркие поперечные полосы. Назначение капюшона вполне определенное: внезапная его демонстрация, сопровождающаяся грозным шипением змеи, способна отпугнуть даже крупных животных, по каким-либо причинам оказавшимся слишком близко. Для тех, кто не сразу осознал, с кем имеет дело, кобра продолжает демонстрацию, сочетая ее с бросками в сторону противника. Третья из опаснейших змей — эфа, обладающая удивительным боковым ходом. При встрече с врагом эфа сворачивается полукругом, в средину которого она прячет голову. Трением боковых чешуй, снабженных зубчатыми ребрышками, змея производит громкий звук, напоминающий шорох двух трущихся друг о друга листов наждачной бумаги. Время от времени раздраженная змея стремительно выбрасывает вперед переднюю часть тела с намерением укусить врага. Очевидно, что сами по себе шипение и треск, издаваемые эфой, означают: «Не тронь меня, я здесь, уходи». Если враг не уходит, пытается напасть, змея переходит к атаке, пуская в ход ядовитые зубы, продолжая трещать с удвоенной силой. Заслышав характерный треск, не испытывайте судьбу. Яд эфы не слабее яда гюрзы и кобры.
Вот такая великолепная троица обосновалась за забором этого уникального заведения. Возглавляет серпентарий Владимир Михайлович Бабаш, один из немногих людей на земном шаре, давно поборовших этот унаследованный от предков страх. Человек, вызывающий уважение и восхищение даже у специалистов-герпетологов. Еще бы, ведь за предстоящие три ночи Бабашу придется взять яд у 400 (вдумайтесь в цифры!) гюрз и 200 кобр.
Для чего же требуется строить серпентарии для содержания ядовитых змей? Яд является ценным сырьем для фармацевтической промышленности и применяется для изготовления целого ряда лекарств. Препараты, получаемые из него, помогают больным эпилепсией, стенокардией, гемофилией, ревматизмом, ишиасом и другими недугами. Используют яд и при изготовлении сывороток для оказания помощи людям и животным, пострадавшим от укусов ядовитых змей. Ежегодно в мире от укусов таких змей погибают 30–40 тысяч человек. Большинство случаев происходит в странах тропической Азии, Африки и Латинской Америки. Осложняет положение и то, что сеть медицинских учреждений во многих тропических странах развита еще слабо, не изжито знахарство, и множество людей гибнет из-за того, что вместо оказания своевременной помощи знахари применяют свои «лекарства». С древности было известно о целебных свойствах змеиного яда. Им врачевали эскулапы Древнего Рима, Египта и некоторых стран Востока. Недаром змея изображена в эмблеме медицины. Но лишь современная наука по-настоящему раскрыла ценнейшие свойства змеиного яда, поставила его на службу людям. Когда человек осознал целебные свойства яда, он попытался поставить получение его на поток. На рубеже XIX и XX веков в Бразилии, близ Сан-Паулу был создан первый стационарный центр по содержанию ядовитых змей, производству ядов и противозмеиных сывороток — Бутантан. По-латыни змеи — «Serpentes», поэтому специальные учреждения для содержания ядовитых змей получили название серпентариев. В настоящее время серпентарии созданы и работают практически во всех странах мира, где распространены ядовитые змеи.
Как же берут яд у змей? Прежде всего нужен стол для взятия яда. Поверхность стола гладкая, на такой поверхности у змеи нет опоры, она не может броситься на человека, и ее легко взять в руки. К краю стола прикручивается стеклянная бюкса — ядоприемник. Палкой с крючком на конце подхватывают змею из ящика и кладут на стол. Затем змею несколько раз вращают. От «головокружения» она становится как бы пьяной, теряя ориентацию. Голову змеи прижимают к столу легкой планкой и берут в руку. Пальцы оператора зажимают скуловые кости — это гарантия безопасности. Змею подносят к ядоприемнику и дают укусить. Иногда она по своей воле отдает яд, но чаще оператору приходится стимулировать его выделение. Простейшим способом является массаж ядовитых желез. Яд попросту выжимают из желез. Гюрза и кобра дают обычно за один раз от 500 до 1500 мг жидкого яда, и операцию прекращают тогда, когда он перестает вытекать из желез. После сушки получают соответственно 100 и 300 мг яда, т. к. при сушке он теряет вес почти в 5 раз.
Кара-Калинский серпентарий по-своему уникален. Змей здесь держат в вольерах только в теплое время года. Отлов начинается обычно в апреле, продолжается весь май, и с этого времени у змей берут яд. Для их кормления используют мелких грызунов, в основном песчанок, а также воробьев и жаб, которых добывают в природе. В конце теплого сезона, обычно в октябре, змей выпускают обратно в те места, где их ловили весной.
После такого обширного отступления предлагаю вам наконец переступить порог серпентария для того, чтобы выполнить миссию, ради которой мы прибыли сюда. Работать приходилось только ночью. Днем змеи очень активны из-за высокой температуры, а это небезопасно даже для профессионала. Ночью же жара спадала, к тому же мы поливали змей водой из шланга.
И вот в одну из райских азиатских ночей, напоенную пением цикад и кобылок, мы вошли в пространство размером 10×10 метров, огороженное полуметровым бетонным забором и обнесенное сверху сеткой. В десяти расставленных в вольере ящиках застыла, негодуя от неволи, первая сотня гюрз. Бабаш дал мне надеть кирзовые сапоги, правда, при этом наивно добавил, что «они все равно прокусывают их».
Открыв первый ящик, Бабаш достал крючком змею, выложил ее на стеклянный стол и закрутил в бешеном ритме. Стол для ядовзятия, размером примерно 2×2 метра, покрыт стеклом, а по бокам обит дощечками. Эти-то дощечки один раз и подвели Бабаша. Дело в том, что змея, находясь на стекле, не имея опоры, не может совершить бросок. А в тот раз, попав на скользкую поверхность, гюрза откатилась как раз к этой дощечке. Молниеносный бросок на два метра, и человек не успел отпрянуть. Зажившая рана на груди напоминает о том дне. А вообще Великого змеелова кусали неоднократно.
Работа наша шла быстро. Подтаскивался очередной ящик со змеями. Бабаш выуживал из него крючком очередную змею, выкладывал на стол и тут же норовил прижать ее деревянной рукоятью у головы. Быстро подносил к бюксе змеиную голову — та вовсю распахивала ужасную пасть, он массировал ей железы, и по стеклу стекал вязкий, цвета медовой патоки яд, несколько капель драгоценного священного зелья. После этой процедуры брали на заметку номер на щитках, змею клали в жестяную банку, взвешивали и выпускали куда-нибудь в угол. Как можно поставить номер на живой змее? Брюхо змеи покрыто поперечными брюшными щитками. У гюрзы таких щитков бывает до 180, у кобры — до 210. Нумеруют змей выщипами на этих щитках. Выщипы на первом щитке (если считать от заднепроходного отверстия) означают единицы, на втором — десятки, на третьем — сотни и т. д. Поскольку брюшных щитков у змей много, то практически можно поставить любой номер. Выщипы сохраняются на них всю жизнь змеи. Чтобы прочитать номер, змею нужно поймать и взять в руки. Нумеруют их для того, чтобы контролировать состояние каждого экземпляра.
В одну из ночей со мной произошло приключение. Как я уже сказал, мы работали по ночам. Днем же заснуть не удавалось — ртутный столбик регулярно переходил за +40°. Так вот, в ту ночь, когда закончили обрабатывать один ящик и подтаскивали другой, я, сидя на стуле, задремал. Проснулся я от чьего-то сдавленного крика. На моих коленях лежала, философски взирая на окружающий ее мир, толстенная гюрза. Я сидел, скрестив ноги под стулом, и она по ногам вползла мне на колени. А поскольку руки у меня были сложены на груди, мне оставалось только, не двигаясь, ждать, пока ей надоест это место. Все молча, застыв, глядели на эту сцену. Сейчас трудно сказать, сколько времени она продолжалась. Думаю, что не больше минуты. Змея тем же путем вернулась на землю и прошуршала в угол. Молчание длилось еще какое-то время. Потом Бабаш вежливо, но настойчиво попросил меня выйти из вольеры.
Далеко за хребтами порозовело небо, осветив прекрасным утренним светом высохшие склоны. Еще мерцали звезды, и свежий ветерок нес с собой неповторимый полынный запах. В этот миг мне показалось, что я только что прикоснулся к чему-то необычному, таинственному. Хотя все могло закончиться и не так удачно, я укрепился во мнении, что змеи — это необычайно красивые, добродушные и медлительные существа. С этой мыслью я заснул на расстеленном ковре под сенью гранатового дерева и проснулся, когда уже высоко стояло солнце и все садились в машину, которая через считанные минуты тронулась с места, увозя нас все дальше от сказочного царства и махавшего нам на прощание рукой его сказочного правителя — Великого змеелова, сумевшего полюбить самое ненавистное и несчастное на Земле животное.
Пока я развлекался с кобрами и гюрзами, Лена усиленно занималась сбором растений. Особенно ей хотелось увидеть мандрагору туркменскую — уникальное растение, которое произрастает только в горах Юго-Западного Копетдага. Род мандрагор относится к семейству пасленовых, к которому также принадлежат картофель, томат, табак. Туркменская мандрагора, найденная впервые в 30-х годах XX века — четвертый известный науке вид мандрагор. Это — красивое растение с метровыми стелющимися, как у лопуха, листьями и яркими цветами. Его плоды по виду напоминают помидоры, а по вкусу — что-то среднее между помидорами и дыней. Любопытен цикл развития мандрагоры. Листья у нее появляются осенью, цветет она зимой, а сочные, золотистые плоды созревают в конце весны, когда наступает жестокая засуха. Потом мандрагора «спит» до глубокой осени, как бы выжидая начало дождливого сезона. Живет она до полувека и обладает поразительной жизнеспособностью. Поверий вокруг мандрагоры сложено столько, что ей мог бы позавидовать знаменитый женьшень. Кстати, как и корень женьшеня, причудливый раздвоенный корень мандрагоры по форме напоминает куколку или фигурку человека и достигает двух метров в длину. У многих народов ее корни считались незаменимыми для приготовления любовных снадобий и лекарств. Легенды и суеверия, связанные с ней, создавались на протяжении многих веков. Напиток любви, славы, богатства, смерти — как только не называли настойки из корня мандрагоры, приписывая им магические и волшебные чары. Вот историческое предание времен античности. Известный полководец Ганнибал отправился однажды в военный поход. Ему никак не удавалось покорить противника силой. Тогда Ганнибал решил прибегнуть к хитрости: он притворился, что поспешно отступает со своим войском, а на поле несостоявшейся битвы оставил сосуды с настойкой корня мандрагоры. Его враги отведали напиток и погрузились в сонное оцепенение. Вот так Ганнибал одержал победу при помощи «ботанической» уловки. Конечно, колдовские свойства мандрагоры — вымысел. Но целебные свойства растения хорошо были известны уже в древности. Его плоды эллины и иудеи называли «яблоком любви». Мандрагора упоминается во «Флоре» Поста и в Библии, а также в «Песни Песней» Экклезиаста. В ней царь Соломон говорит о чудесных плодах, которые он принес для возлюбленной. Эллины и вавилоняне использовали мандрагору в качестве наркотического и анестезирующего средства около трех тысячелетий назад. Об этом упоминают Диоскорид и Плиний.
…Поскольку Лене требовалось еще успеть посетить Валдай, чтобы продолжить начатые ею ранее исследования, она решила уехать на пару недель раньше меня. Я решил проводить ее на самолет, а заодно познакомиться с Ашхабадом. 14 июля глухой ночью (чтобы не ехать по жаре) машина заповедника отправилась в путь, петляя между тусклыми от лунного света холмами. Наконец она вырвалась на трассу Красноводск — Ашхабад и погнала в столицу. Уже рассвело, когда мы въехали в Ашхабад. Путь наш лежал на юг, в поселок Берзенги, находящийся в получасе езды от города, где находилась контора Копетдагского заповедника и где нас должны были приютить. Поселили нас в доме у Геннадия Тарасовича Кузнецова. Должность его была, наверное, самой уникальной в стране — он был заведующим скорпионарием. Цель скорпионария та же, что и у серпентария, — собирать ценный яд, на этот раз у скорпионов и других ядовитых паукообразных. Яд этих паукообразных очень ценен, ведь он — настоящее сокровище для химика-экспериментатора, фармаколога и микробиолога, являясь сырьем для будущих лекарств. Работники отлавливают скорпионов в природе, держат их поодиночке в стеклянных баночках, где есть песок, губка, смоченная водой, и листочки бумаги, в которых они иногда прячутся. Обитателей скорпионария кормят специально разводимыми мучными червями, кожеедами, кузнечиками. Соблюдая здесь постоянную температуру, яд можно получать круглый год. Перед дойкой скорпионов ссаживают в одну общую «коммуналку». Еще минуту назад сонные, флегматичные существа начинают драться, лезть друг на друга, цепляться клешнями. Больше всего яда дает хорошо разогретый скорпион, но, разогревшись, он становится и наиболее агрессивным, и опасным. Скорпиона аккуратно подцепляют мягким пластмассовым пинцетом за пузо и тотчас же другим, металлическим, с подведенными электропроводами, ухватывают за кончик хвоста и подносят к внутренней стенке пробирки. Легкий нажим на педаль — электрическая цепь на мгновение замыкается, — и слабый ток, воздействуя на железы, заставляет их выделять яд. На стекле остается крошечная беловато-прозрачная капля. Чтобы получить всего один грамм сухого яда, надо «подоить» 5 тысяч скорпионов.
Вот в таком интересном местечке удалось нам побывать. Ну а на следующий день мы пошли прогуляться по Ашхабаду. Ашхабад в переводе с туркменского — «Город любви». Не знаю, как насчет любви, а солнечного света он дарил с избытком. На стенде у республиканского Гидрометцентра мы прочитали: «Сегодня в Ашхабаде зафиксирована максимальная температура за все годы наблюдений +48°». До этого максимум был +47°. Повезло же нам. Однако жара в городе ощущается не столь сильно благодаря обилию скверов, цветов и арыков с журчащей холодной водой.
Нам довелось посетить Ашхабад в год столетия его образования — город возник в 1881 году как военное укрепление на месте поселения Асхабад с древней крепостью. Его появление было обусловлено удобным положением на важных караванных путях. Однако очень долго он влачил существование небольшого провинциального городка. В. А. Обручев, проводивший в Закаспийской области научные изыскания в конце XIX века, писал, что «Асхабад представлял собой очень небольшой городок с несколькими широкими и пыльными улицами, кое-где обсаженными деревьями, с одноэтажными глинобитными или сырцовыми домами, большей частью с плоскими крышами из жердей, хвороста или камыша, покрытых слоем глины». Но постепенно город рос и благоустраивался. Булыжником укрепили дороги, посадили много деревьев и кустарников. В 1904 году был разработан проект герба Ашхабада, административного и торгово-промышленного центра области — на щите под царской короной изображен торговый караван с указанием даты возникновения торговых связей, а внизу — железная дорога и дата открытия железнодорожного сообщения, имеющего громадное значение в торговле. В 1919 году город был назван Полторацком в честь одного из организаторов борьбы за Советскую власть. До 1924 года Ашхабад являлся областным центром Туркестанской АССР. С образованием 27 октября 1924 года Туркменской ССР город стал столицей республики, и в 1927 году ему было возвращено национальное название.
Ашхабад стал свидетелем одной из самых страшных трагедий в нашей стране после войны. 6 октября 1948 года за каких-то 15–20 секунд город был полностью разрушен чудовищной силы землетрясением. Это землетрясение послужило толчком к развитию сейсмической науки и сейсмостойкого градостроительства, предъявило новые требования к оценке сейсмической опасности территории, к методам расчета зданий и сооружений на сейсмические нагрузки. Город был отстроен практически заново. Ныне Ашхабад называют городом-садом: он утопает в зелени. Кроны высокоствольных деревьев вдоль улиц и в парках дарят прохладу. Далеко на юге в дымке нависают над городом величественные вершины Копетдага, что создает очень красивую картину.
Туристы со всего мира, бывая в Ашхабаде, непременно посещают художественную ковровую фабрику. Здесь руки мастериц ткут ковры потрясающей красоты. В музее изобразительных искусств Туркменистана хранится редчайший экспонат — гигантский орнаментальный ковер длиной 18 метров и шириной 11 метров. Возможно, это самый большой ковер в мире.
Знаменит Ашхабад и своими ахалтекинскими скакунами. Конный завод «Комсомолец», созданный в 1924 году, — единственный в мире, где выращиваются эти красавцы. По красоте и экстерьеру ахалтекинским скакунам нет равных в мире. Они выносливы и хорошо приспособлены к сухому жаркому климату. В истории описывается, что предки ахалтекинской породы лошадей были известны еще 2500 лет назад многим народам. На конном заводе сосредоточены племенные скакуны этой породы и ведется последовательная научная работа по дальнейшему улучшению ее красоты и резвости.
Вдоволь нагулявшись по городу, я посадил Лену на ее самолет, а сам отправился на битву за билетами — улететь летом из Ашхабада в Москву очень трудно. Битву выиграл, хоть и порвал рукав. Сжимая драгоценный билет на 31 июля, я продрался сквозь бушующую толпу и вздохнул свободно только на улице. Этим же вечером проделал уже знакомую дорогу в Кизыл-Арват, провел ночь на вокзальной лавочке, а потом автобус доставил меня в Кара-Калу, порадовав встречей со ставшими уже родными «лунными горами».
В конце июля пошли дожди. Дождь шел день, потом второй, потом третий. Вылезать из палатки было невозможно — едва ступив на землю, я погружался в жижу по пояс. И оказался отрезанным от всего мира. Вся еда хранилась в вагончике, а до него не дойти. Я стал самым настоящим робинзоном. Единственным моим питанием были купленные в Ашхабаде орешки арахиса и дикий виноград, гроздья которого свисали прямо на палатку. Я начал подсчитывать, сколько удастся протянуть. Выходило много, но ведь у меня билет в Москву. На пятый день дождь перестал. Выглянуло солнце. Азиатское солнце — это чудо. Через два часа земля была тверда, как асфальт. Я пошел на кордон. Там уже собирались вызывать вертолет для моего спасения (шутка). Один из сотрудников заповедника уехал куда-то в это время, и я каким-то чудом остался заночевать в его вагончике. В эту ночь в горы нагрянула стихия во всей ее грозной красе. Небеса обрушили на землю полугодовую норму осадков. Мощные сели низверглись с гор. Когда через пару дней я пошел проведать свою палатку, завернув за айлантовую рощу, то окаменел: на месте моего жилья был заросший травой холмик. Через мгновение меня осенило. Ведь в палатке стояла кровать; когда нечеловеческая сила вырвала все колья из земли и решила унести ее прочь в долину, палатка упала на кровать, а изобретательная стихия засыпала ее большим слоем земли и травы. В таких приключениях проходили мои последние дни на Сюнт-Хасардагской земле.
Вскоре я уже расставался с сотрудниками заповедника перед отъездом. Особенно теплым было прощание с Иннокентием. Он сграбастал меня напоследок и, как мне показалось, смахнул невидимую слезу — все-таки два месяца провели за одним столом.
Быстрым шагом я поспешил по горной дороге в Кара-Калу. И все равно чуть не опоздал, перехватив автобус в пути.
— Кизыл-Арват? — закричал я, махая рукой водителю.
— Кизыл-Арват, садись скорей, дорогой. — Он распахнул передо мной двери.
Маленький автобус, чихая мотором, поспешил на север. Мимо меня в окнах поплыли ставшие уже привычными изрезанные склоны «лунных гор». Увижу ли я когда-нибудь снова это чудо природы? Автобус подоспел вовремя, и уникальнейший поезд «Красноводск — Ташкент», останавливаясь у каждого столба, потащил меня к Ашхабаду. Заночевать я поехал вновь в Берзенги, к Геннадию Тарасовичу, заодно и подивиться еще раз на его питомцев.
Ранним утром я уже был в аэропорту. Могучий лайнер, оттолкнувшись от земли, лег на крыло, напоследок одарив меня величественной панорамой Копетдага, и взял курс на Москву.
— Сегодня, 31 июля 1981 года, вы сможете в течение 5 минут наблюдать полное затмение солнца, — известил нас голос стюардессы, — через 10 минут самолет войдет в полосу, которая сегодня пересекает всю территорию нашей страны. Посмотрите, пожалуйста, направо.
Я взглянул в окно, так как сидел справа. Ярко-красный диск солнца только что появился из-за горизонта. И вдруг как будто тень наползла на край светила. И вот оно уже все померкло, и на небе вновь проступили звезды. Чудо длилось 5 минут, после этого противоположный кусочек солнца вылез и осветил, согрел землю под крылом.
Я посмотрел на пассажиров. Почти все они сладко сопели в своих креслах. А ведь полное затмение солнца большинство людей может увидеть только раз в жизни…
Какое-то время мы переписывались с Иннокентием. Даже совершали товарообмен — он мне слал гранаты, я ему — картошку. Постепенно водоворот дел закрутил нас, а потом и вовсе Туркмения стала заграницей. Сотрудники заповедника потихоньку разъезжались кто куда. Спустя несколько лет я узнал, что сняли Андреева. Распался великолепный коллектив энтузиастов, не выдержав травли со стороны местных властей и хозяйственников. Коллектив людей, которые жертвовали уютом и безопасностью ради спасения природы нашей страны.
Уникальна природа туркменских субтропиков. Увы, многое безвозвратно утрачено. Еще в конце XIX века в Копетдаге паслись многочисленные табуны куланов. Их давно уже здесь нет. В 40-е годы XX века не составляло труда увидеть джейранов — их были тысячи. А лет через 15 исчез последний. Та же участь постигла безоаровых козлов — грациозных животных с длинными саблевидными рогами. В 1954 году был убит последний туранский тигр в Западном Копетдаге. Сохранится ли этот замечательный уголок природы в будущем, зависит только от человека.
Ну а мне об этой поездке напоминают ослепительно-белые изогнутые зубы гюрзы, подаренные Великим змееловом Бабашом.