Лучший способ обрести смирение – попасть в ситуацию, когда на вас бросается ставосьмидесятикилограммовый взрослый самец горной гориллы. Его звали Муньинья, и он жил на склонах горы Сабьиньо, потухшего вулкана на границе Руанды, Уганды и Конго.
Мне было двадцать три, я только что поступила в аспирантуру в Нью-Йорке. До этого я видела живых горилл лишь один раз – в зоопарке Бронкса. И вот через мгновение я встречусь с гориллой буквально лицом к лицу в дикой природе.
Наша маленькая группа пробиралась по склону горы сквозь густую колючую растительность. Подлесок был настолько густой, что даже при наличии опытных проводников, расчищавших дорогу мачете, мы видели лишь на метр вперед. Огненные муравьи и жгучая крапива конкурировали за наши щиколотки. Время от времени мы останавливались, и кто‐нибудь из нас, задыхаясь, хватал ртом разреженный (на высоте двух с половиной тысяч метров) воздух.
Наконец мы вышли на просеку. Муньинья отдыхал под сенью бамбука в окружении своего гарема. Он мирно восседал, как огромный Будда, скрестив ноги и аккуратно сложив руки на коленях. Две взрослые самки жевали побеги, а детеныши играли и раскачивались на лианах (самые маленькие делали это неловко, с усилием, словно осваивали второй язык). Наша группа расселась полукругом метрах в шести от них. Муньинья то и дело посматривал на нас. Согласно инструктажу, мы избегали прямого взгляда в глаза – гориллы воспринимают его как угрозу. Но когда Муньинья покашливал, прочищая горло, проводники отвечали ему такими же звуками. Гориллы (и люди, немного умеющие говорить на языке горилл) используют эти вокализации, чтобы передать чувство удовлетворенности между особями. Все шло хорошо.
Затем наш фотограф попросил проводников убрать свисающую ветку, которая заслоняла объектив камеры. Внезапный взмах мачете вызвал неожиданный переполох. Огромный сук рухнул на землю, перепугав всех, включая Муньинью.
Не успела я опомниться, как Муньинья бросился на нас. Шерсть у него встала дыбом, он колотил себя в грудь, ревел, разинув пасть, и яростно тряс лианы, чтобы усилить общий эффект (как будто мало было того, что он втрое крупнее). Всего в паре метров от нас Муньинья замер. Инстинкт подсказывал мне бежать, но опытный проводник надавил мне сзади на плечи и остановил. Я осела обратно на землю, ноги у меня были в грязи и царапинах – прямохождение внезапно оказалось бесполезным. Украдкой я бросила взгляд на Муньинью, который выглядел раздраженным и злобным. Не так я представляла себе встречу лицом к лицу. Я затаила дыхание, пока Муньинья разглядывал нашу группу. Но вот постепенно напряжение стало необъяснимым образом спадать. Обменявшись с проводниками фырканьем, Муньинья вернулся на свое место и лег на спину, сцепив руки за головой, – чтобы продемонстрировать свою истинную, покладистую натуру.
Никогда не забуду, как смотрела на меня молодая самка, наблюдавшая за этой сценой со стороны. Она бегала туда-сюда между нами и своим отцом, тяжело дыша, с вытаращенными глазами. Ее взгляд говорил: мы только что нарушили какое‐то важное правило и едва избежали наказания. Конечно, она была права. К счастью, “законы” природы допускают больше прощения, чем созданные людьми. Минут через пятнадцать Муньинья и его семья проскользнули мимо нас и исчезли в бамбуковом лесу.
Есть некая безусловная мудрость в противоречиях природы: ее конфликтах, тупиках и стремлении к разрешению. В них есть удивительное равновесие, власть заставить вас склониться, напомнить о вашем месте в великом плане мироздания. Я последовала за гориллами в джунгли и внезапно обнаружила, что играю по их правилам. Я почувствовала себя маленькой, меня подавляла способность Муньиньи одержать над нами верх, полностью сохранить контроль над ситуацией. Это было унизительно. Это было ужасно. Это было великолепно.
Тот внушающий благоговение опыт помнится мне и много лет спустя. Психолог Дакер Келтнер и его коллеги описывают благоговение как эмоциональную реакцию на масштабы, превосходящие наше текущее понимание мира[615]. Масштабы подразумевают не только буквальный размер – речь может идти о способностях, сложности, любом явлении, требующем новых идей, чтобы вместить воспринимаемое. Как объясняет Келтнер, нечто грандиозно, если оно “переживается как что-то большее, чем «я», или чем обычный уровень опыта «я», или чем референциальные рамки”[616]. Возможно, поэтому детство кажется нам столь волшебным временем: не в силу какого‐то наивного невежества, а поскольку в детстве все видится грандиозным, требующим постоянного осмысления и вызывающим удивление. Чарльз Дарвин уподобил благоговение чувству дезориентации и просветления: “Ум – это хаос восторга”[617]. Он произнес эту знаменитую фразу, когда впервые увидел настоящий тропический лес, в 1832 году, вскоре после того, как “Бигль” достиг Бразилии. Благоговение перед природой вдохновляло Дарвина писать о ней, и многие люди тоже считают опыт общения с природой самым распространенным источником благоговения[618].
С недавних пор благоговение привлекает внимание ученых – отчасти потому, что оно связано с различными благотворными следствиями. В их числе коллективный настрой (ощущение единства, взаимосвязи и принадлежности) наряду с повышением склонности к просоциальному поведению[619][620]. Еще благоговение, по‐видимому, сдерживает эгоизм, способствуя снижению сосредоточенности на себе и заставляя воспринимать личные заботы и цели как менее значимые[621]. Эти эффекты частично объясняются тем, что исследователи называют “умалением самости”: когда умаляется ощущение себя в свете того, что оценивается как более грандиозное, чем личность[622]. Способность благоговения (по‐английски awe) ставить нас на место среди сил более грандиозных, чем мы сами, – одна из причин, почему оно не всегда приятно (что отражается в слове awful, “ужасный”). Человека может охватить благоговение перед бурей, во время духовного откровения или при нападении гориллы, пробуждая восторг и удивление, но также страх и неуверенность. В своих лучших проявлениях благоговение расширяет наше понимание космоса и собственного места в нем. Вот что дал мне опыт, который я пережила при встрече с Муньиньей.
Культ человеческой исключительности слишком часто снижает нашу способность благоговеть, мешая видеть красоту, мощь и таинственность повседневного существования. Он подпитывает в нас самоиллюзии, которые не дают нам осознать собственные слабости и ограничения (вот в чем основа человеческого комплекса превосходства) и оценить дары, приносимые другими существами в мир и в нашу жизнь. А опыт благоговения, напротив, разворачивает самовосприятие в противоположном направлении, побуждая личность видеть себя более адекватно и полнее оценивать значение других. В сущности, благоговение способствует смирению и таким образом служит противоядием к антропоцентричной гордыне, в которой веками погрязает наше мышление[623].
Культ человеческой исключительности восходит ко временам классической античности и зарождения иудеохристианской религиозной традиции. Он официально утвердился и распространился в западной культуре через другие движения, включая Просвещение, имперский колониализм, капитализм и промышленную революцию. Но пожалуй, тревожнее всего, что культ человеческой исключительности также пронизывает науку и тем самым задает многим из нас модель для понимания природы и отношения к ней. Более чем любая другая идеология, эта вездесущая сила проходит красной нитью через весь политический спектр, формируя современную мировую индустриальную экономику и оставляя за собой множество проблем. Антропоцентрическое мировоззрение выстраивает иерархии между человеком и “природой”. Но еще, как мы убедились, оно поддерживает иерархии между людьми: превосходство богатых над бедными, “белых” над “цветными”, мужчин над женщинами и так далее. Так называемая “великая цепь бытия” систематически используется для того, чтобы лишать определенные классы людей и все остальные живые организмы прав на самоопределение, субъектность, достоинство и многое другое. Разоблачение этих иерархий – возможно, самая трудная задача нашего времени.
Пока я пишу эти строки, США переживают углубление раскола и рост напряженности в связи с предстоящими президентскими выборами. Политическая нестабильность и социальная разобщенность не уникальны для этой страны, но служат характерными признаками более широких тенденций роста национализма. Я бы сказала, что немалая доля современных кризисов на Западе демонстрирует параллели с историей культа человеческой исключительности. Культ американской исключительности гласит, что США обладают уникальной историей и несут миссию по преображению мира, приписывая своим гражданам превосходство над другими нациями. Но скандировать “Америка превыше всего!” – такая же гордыня, как скандировать “Человек превыше всего!”. В обоих случаях необходимо отходить от иерархических парадигм, которые слишком долго ограничивали наше мышление.
И все же, в отличие от культа национальной исключительности, вера в человеческую исключительность зачастую невидима. Не обязательно потому, что она скрыта или ее трудно выявить, а потому, что она редко пропагандируется, формулируется или рассматривается напрямую. Она функционирует как ряд негласных посылок, диктующих поведение отдельных людей, корпораций, национальных государств и других культурных институтов. И именно в этой невидимости, этом привычном чувстве “очевидного” превосходства людей над другими видами культ человеческой исключительности черпает свою силу. Как метко выразился Деррик Дженсен, “реальные авторитеты в любой культуре – верования, которые не ставятся под вопрос”[624].
Неотрефлексированная вера в человеческую исключительность принимает многообразные формы, но в основе ее лежит фундаментальный постулат, что человек отличается уникальной сложностью бытия, мышления и чувств, на фоне которой способности других видов, а тем самым и их жизни обладают меньшей значимостью. Но, как мы увидели, наука с другими видами часто играет краплеными картами или измеряет их способности по человеческим стандартам, так что сравнение изначально предвзято. И несмотря на эту тягу противопоставлять, у нас столько общего с другими формами жизни, многие из которых даже превосходят нас в определенных ситуациях! Если интеллект определяется решением новых задач в своей среде, то другие виды безусловно им обладают (и при всем нашем хваленом интеллекте мы до сих пор не можем разрешить многие проблемы среды, такие как глобальное потепление). Другие виды дают полезное расширение традиционных определений интеллекта и успешности, побуждая нас пересмотреть фундаментальную сущность ума, эволюции и собственной природы. Почему признание богатого вклада других видов умаляет наш собственный? Да, у людей, вероятно, много самобытных достижений. Но разве их нет у каждой формы жизни? Разве не каждый вид самобытен? И по‐своему мудр? “Антропоцентрическое мировоззрение не выдерживает критики”, – написал один студент в своей итоговой работе по моему курсу.
В ожесточенных дебатах по различным вопросам – чувствуют ли рыбы боль, обладают ли растения интеллектом и даже сознанием, обладают ли шимпанзе полноценной моделью психического состояния, есть ли настоящий язык у певчих птиц – пролито немало чернил, но порой кажется, что мы не приближаемся к консенсусу.
Эти диспуты обычно подаются как разногласия в части семантики и научных методов. Но мне они все чаще кажутся конфликтом мировоззрений, конструируемых нами нарративов и дискурсов, к которым мы примыкаем, зачастую бессознательно. Сейчас я убеждена, что некоторые из величайших научных споров наших дней – это баталии вокруг постулатов, связанных с верой в человеческое превосходство, и желания или нежелания отринуть эти постулаты перед лицом открытий, которые их подрывают.
К счастью, в истории немало исследователей, отважившихся совершить этот скачок. Как мы видели, диссидентов, бросающих вызов антропоцентрической парадигме, часто всерьез не рассматривают. Порой их считают эксцентричными и склонными заблуждаться, а их данные воспринимают как сомнительные и надуманные. В моей области приходит на ум опыт Джейн Гудолл. Ныне мы принимаем как данность, что шимпанзе обладают индивидуальностью и сложным поведенческим репертуаром, включая использование орудий. Но когда‐то ее наблюдения этих качеств считались ненаучными, антропоморфными и даже сентиментальными. Известно, что журналы часто отвергали статьи Гудолл, поскольку она давала шимпанзе имена (а не номера), использовала местоимения “он” и “она” вместо традиционного it и слова наподобие “культура” в описаниях их сообществ. В обществе, где господствует антропоцентризм, иной вид мышления бывает невероятно неудобным. Но история показывает, что открытия, бросавшие вызов идеологии человеческой исключительности, хотя поначалу и оспаривались, впоследствии нередко становились общепринятым знанием.
Каждое поколение наследует мировоззрение, которое стремится отринуть. Коперниковская революция показала, что человечество – не центр космоса. Дарвиновская революция показала, что человек – лишь один вид из многих, произошедших от общих предков. Мы находимся посреди очередной революции – в нашем понимании собственного места относительно остальной природы, и эта революция бросает вызов уцелевшим бастионам антропоцентризма в западной науке. Подобно тому как предыдущие революции обогатили наше мировоззрение и проложили новые перспективные пути к научным открытиям, эта революция преображает науку и те истории, что мы рассказываем о своем месте в мироздании.
Человечество любит истории. Рассказывание историй – одно из древнейших и самых универсальных занятий нашего вида, что объясняет сегодняшнее пристрастие к Netflix, подкастам и социальным сетям. Но, как полагает культуролог Томас Берри, антропоцентрическая история устарела. В “Новой истории” Берри рисует образ космологии, где человек – неотъемлемая часть вселенной, но не как властитель, а как заботливый партнер внечеловеческого мира[625]. Как мы убедились, такая космология гораздо лучше подкрепляется фактами: наша взаимозависимость с другими видами очевидна во всем, начиная с воздуха, которым мы дышим, и заканчивая клетками, составляющими наше тело. Мы также узнали, что эту “новую” историю не обязательно строить с нуля – она глубоко укоренена в культурных традициях коренных и многих других народов (даже в западном каноне, хотя там она часто скрыта).
Соблазнительно было бы завершить эту книгу единой рекомендацией, как жить. Люди часто спрашивают, есть ли у меня тайная формула или поэтапный список действий, которые следует предпринять, дабы прийти к не столь антропоцентричному миру. Но надеюсь, я убедила вас в том, что мы не можем продолжать игнорировать историю антропоцентризма. Разумеется, предстоит еще много работы, чтобы преодолеть экологический кризис, но отучиться от этой глубоко усвоенной истории – на данный момент одна из важнейших задач.
Если бы у вас был один час на спасение мира, на что бы вы потратили этот час? Альберт Эйнштейн, по легенде, ответил, что потратил бы пятьдесят пять минут на постановку задачи и затем пять минут на ее решение[626]. Мы тратим огромное количество времени на определение (хотя и не всегда реализацию) потенциальных решений: переход на возобновляемые источники энергии, борьба с обезлесением, восстановление биоразнообразия, замедление роста населения. Но понимаем ли мы по‐настоящему глубинную проблему? Если следовать логике Эйнштейна, борьба с экологическим кризисом означает деконструкцию не только систем эксплуатации и разрушения, но и самого мировоззрения, которое делает их возможными. Западное общество долгое время убеждало нас, что это мировоззрение – факт, и поэтому “решения” слишком часто оперируют в его рамках. Вот почему нам нужна другая история. Как выразился Берри: “…Хотя данная парадигма для решения самых базовых вопросов настоящего больше не пригодна, существует тенденция продолжать решать проблемы в рамках этой парадигмы, вместо того чтобы предпринять усилия по ее смене, ведь это единственный способ справиться с задачей”[627].
Проблемы это очень непростые, но, чтобы приблизить нас к менее антропоцентрической парадигме, можно сделать многое, и каждый из нас в силах найти себе какую‐то роль, взять на себя какую‐то задачу, которая вольется в огромный коллективный проект переосмысления. И пусть это покажется кому‐то нереалистичным и даже утопическим, но процесс переосмысления мира уже идет в различных уголках земного шара, особенно вне западных социальных конструктов, но даже и в их рамках.
Это происходит при осуществлении проектов по созданию зеленых коридоров и восстановлению среды обитания диких животных: предпринимаются усилия по восстановлению исконных коралловых рифов Красного моря, возвращению горных горилл в Руанде, воскрешению американского каштана, возвращению опылителей в Бразилии. Это реализуется в ходе таких инициатив, как проект “Материнское дерево” в Британской Колумбии, где ученые сотрудничают с индейцами, чтобы преобразовать знания о социальности и интеллекте растений в практики восстановления лесов, которые сохраняют биоразнообразие и способствуют связыванию углерода[628]. Это происходит в судах, где юристы бросают вызов антропоцентрическим правовым структурам, борясь за права других видов и экосистем, в то время как низовые движения типа Extinction Rebellion (“Восстание против вымирания”) требуют от властей немедленных действий по борьбе с глобальным потеплением. В Нидерландах, где я пишу эти строки, Partij voor de Dieren (“Партия защиты животных”) – самая быстрорастущая политическая партия в стране, стратегически выступающая в интересах животных и в защиту окружающей среды. Между тем экономическая политика отрицательного роста и замкнутого цикла способствует уменьшению количества отходов и загрязнения, поощряя использование вторсырья, починку предметов и местные производства, а значит, сокращая экологический след и повышая жизнестойкость сообществ. Переосмысление мира – это специальность художников, режиссеров и писателей, чье творчество больше не представляет человеческую точку зрения в качестве центральной, а исследует альтернативные отношения человека с природой. Современные практики дизайна задействуют межвидовое сотрудничество, как можно видеть на примере проектов типа I.N.S.E.C.T. Wall Twin, архитектурной инсталляции, поддерживающей сосуществование местных насекомых, грибов и человека[629]. Меры по сосуществованию успешно принимаются в экошколах и экодеревнях, в религиозных пространствах и сообществах, стремящихся к воссоединению с землей. Там занимаются программами траволечения, общественными садами и восстановительным сельским хозяйством, ежедневно культивируя менее антропоцентрические практики. Например, существует “фермерство недеяния” (известное также как метод Фукуока, получивший название в честь разработавшего его японского фермера и философа): оно признает за землей наличие естественного интеллекта и пропагандирует принцип минимального человеческого вмешательства, который позволяет экосистеме самостоятельно поддерживать баланс и естественным путем оздоровлять почву[630].
В моей аудитории мы со студентами вырабатываем новую историю совместно. Так как вере в человеческую исключительность обычно не учат напрямую, разучиваться ей лучше всего через диалог, а не через наставление, вот почему мой курс основывается преимущественно на дискуссиях. С каждой группой студентов формируется новая микрокультура, в которой переосмысляются антропоцентрические убеждения, нормы, ценности и язык. Подобно тому как я самостоятельно открыла способ разучиться антропоцентризму, мои студенты начинают осознавать, насколько глубоко этот предрассудок укоренен в науке. Они тоже начинают видеть, что исследования, приписывающие людям какую‐либо исключительную способность, зачастую лишь подкрепляют антропоцентрические установки ученых, проводивших эксперименты. И как только вы распознали этот предрассудок, его больше невозможно развидеть. Для многих из нас он становится откровением, иной точкой зрения на мир, вдыхающей новую жизнь в наше окружение. Благоговение больше не зарезервировано для торжественных случаев, таких как нападение гориллы, – его может внушать сетчатый узор прожилок на листочке, шаловливый порыв ветра, раскатистый стрекот цикад. Этот сдвиг восприятия раскрывает величие в том, что прежде показалось бы обыденным, и заставляет нас удивляться и чувствовать свою взаимосвязь с более масштабным земным нарративом. Жажда подобного опыта и обсуждений среди студентов ощутима и только усиливается.
Среди коллег я тоже чувствую невысказанную связь, образующуюся между представителями различных дисциплин, которые регулярно бросают в своей работе вызов антропоцентризму. В их числе поэты, писатели, физики, философы, богословы, художники, историки, специалисты по деколониальным исследованиям, антропологи, экологи и многие другие. Это ширящееся и разнообразное движение имеет много названий: биоцентризм, постгуманизм, новый анимизм. В реальности это не столько организованное движение, сколько общее мировоззрение, разделяемое теми, кто отвергает превращение природного мира в товар и тенденцию механизировать саму жизнь. Вместо этого такие люди ищут более глубокого понимания и взаимосвязи с землей и мириадами ее чувствующих обитателей. Они учатся у земли и местной экологии, вместо того чтобы пытаться овладеть ими и контролировать их. Они подозревают, что нам в конце концов придется умерить свои технологические амбиции, нашу слепую преданность приманке прогресса. Это люди, открытые разучиванию. Постоянно помнящие. Люди, которые, обратимся к словам Робинсона Джефферса, “влюбились вовне” в окружающий мир[631].
Как мог бы выглядеть мир вне ограничивающих рамок веры в человеческую исключительность? Устаревшие антропоцентрические нарративы мешают людям вообразить, чем еще мог бы быть мир (и мы сами). А без свежего видения или вдохновляющей истории многие чувствуют разочарование и апатию. Наш опыт и представления о мире диктуют то, как мы ведем себя в нем. Иными словами, “мировоззрение” – это не просто нечто такое, что существует лишь в нашем сознании, оно становится проживаемой практикой. Отучиться от культа человеческой исключительности важно, поскольку это преображает наши взаимоотношения с природой, воплощаясь в наших действиях – в наборе будто бы малых дел, которые в накопительных масштабах человечества меняют мир.
Хотя я исследовала и преподавала данную тематику много лет, порой я все еще ловлю себя на том, что попадаю в ловушку мифа о человеческой исключительности, и несомненно, следы этого предрассудка присутствуют на страницах моей книги. Безусловно, я сожалею о подобных промашках, ведь я продолжаю отучаться от этой устойчивой идеологии! Эту книгу я начала писать в 2020 году, и к тому времени, как я ее закончила, я осознала, что хотела бы сказать гораздо больше и многое, вероятно, выразила бы в иной форме. Я все еще учусь тому, что, по моему убеждению, истинно применительно к миру, и ищу способы, какими хотела бы быть ему сопричастной.
Философы Валери Тибериус и Джон Уокер исследуют, почему гордыня считается пороком[632]. Они утверждают, что заносчивые люди не только дурно поступают с другими, но и мешают собственному благополучию по двум основным причинам. Во-первых, заносчивость препятствует установлению настоящих дружеских отношений с другими, поскольку не позволяет выстроить отношения, основанные на взаимообогащении. А во‐вторых, заносчивость лишает человека возможности раскрыть свою истинную природу, ведь глубокие взаимоотношения служат бесценным источником самопознания, “зеркалом души”[633]. Хотя исследование Тибериус и Уокера сосредоточено на человеческих взаимоотношениях, ту же самую логику можно запросто применить к нашим взаимодействиям с другими формами жизни. И раскрывается истинная цена нашего отчуждения от остальной природы: помимо того, что культ человеческой исключительности ограничивает наше понимание всех этих замечательных существ, он еще ограничивает более глубокое понимание самих себя.
Так что значит быть человеком? Первую подсказку, пожалуй, дает само слово “человек” – по‐английски human. Это слово происходит от латинского humus, что значит “почва”. Быть человеком – значит принадлежать почве, не отделяя себя и не ставя выше любых других существ, с которыми мы делим эту планету. Так почему мы настаиваем на ином? Существует ли альтернатива этому вековому защитному механизму?
Согласно мнению специалиста по культурной экологии Дэвида Абрама, ответ может заключаться в еще одном слове с тем же корнем: humility – “смирение”, состояние близости к земле. Как указывает Абрам, подобные этимологические связи предполагают, что мы наиболее человечны, когда поддерживаем смиренные отношения с окружающим миром[634].
Несколько лет назад на званом ужине меня спросили, какую эмоцию или черту характера мне бы хотелось усилить в каждом человеке, если бы я могла дать людям специальную таблетку. Так как я занимаюсь исследованиями эмпатии, все ожидали, что я выберу ее. Мой друг предложил “благоговение”, и я согласилась с его выбором. Но сегодня, по зрелом размышлении, я бы выбрала смирение – добродетель, которой благоговение часто способствует.
Смирение подразумевает реалистичный, честный взгляд на себя наряду с признанием значимости и вклада других[635]. Оно считается основополагающей добродетелью, поскольку противостоит эгоистичным и социально вредным склонностям типа высокомерия. Однако смирение – одна из наименее изученных добродетелей в социальных и психологических науках[636]. Немногие существующие исследования по нему показывают, что смирение приносит самую разнообразную пользу в межличностных отношениях (такую как оздоровление социальных связей и повышение альтруизма) и в жизни самой личности (например, повышение благополучия и жизнестойкости). Но опять же практически во всех случаях исследования смирения сосредоточены на восприятии человеком себя по отношению к другим людям. Что, если примерить эту невоспетую добродетель к нашим отношениям с остальным живым миром и к науке, стремящейся его понять?
Давайте теперь вернемся к высокомерной обезьяне из заглавия. В классическом греческом театре смирение противопоставлялось гордыне – чрезмерной гордости, заставлявшей человека переоценивать собственные способности. Гордыня зачастую приводила к трагедии: те, кто нарушал естественный порядок вещей, сталкивались с гневом Немезиды, богини, восстанавливавшей космическое равновесие и справедливость. Нынешние кризисы – изменение климата, пандемии и разрушение окружающей среды – можно рассматривать как наказание, наложенное на нас природой за нашу гордыню. Но вместо того, чтобы пытаться разрешить эти кризисы с помощью тех же исполненных гордыни установок, которые их породили, нам, вероятно, будет полезно смириться. Созрел момент для развязки пьесы – по‐гречески anagnorisis, “узнавание” – глубинного осознания, позволяющего перейти от неведения к знанию. Anagnorisis раскрывал фундаментальные истины, касающиеся идентичности персонажа или природы его положения и отношений, отмечая важный поворотный момент, приводивший либо к трагическому краху, либо к преображению протагониста. Сквозь призму этой метафоры нынешний поворотный экологический момент может рассматриваться как оптимистически, так и пессимистически, но я воздерживаюсь от выбора того или иного варианта. Вместо этого я склоняюсь к надежде. Смирение означает: мы не цепляемся за ложную уверенность или пессимистичные взгляды, а осознаем, что не можем понять всего и не ведаем, что ждет нас впереди. Оптимизм и пессимизм имеют вероятностный характер: они заявляют, будто знают шансы, и ожидают лучшего или худшего будущего. Надежда же, напротив, зиждется на потенциале и неопределенности – она связана с незнанием. Иными словами, надежда больше соответствует смирению.
Надежда возникает, когда мы осознаем, что культ человеческой исключительности – это не внутренне присущая нам черта, не врожденный предрассудок, а скорее роль, которую мы взяли на себя в силу унаследованной нами истории, подобно персонажам пьесы. Сценарий написан, декорации расставлены, и мы выбрали самих себя главными героями (назвав себя Homo sapiens sapiens, “разумнейшими из разумных”). Мы жаждем огней рампы и стремимся направлять и контролировать спектакль, вместо того чтобы позволить развернуться истинной многовидовой истории. Смирение означает принятие того, что природа в конечном итоге сыграет свою роль независимо от наших планов. Это приятие реальности, в которой у других видов есть жизненно важные роли и обучение у них – путь к настоящей мудрости. Смирение подобного рода может даваться нелегко, но это то, чему нужно учиться.
В своем древнегреческом контексте драматургия служила средством познания того, что значит быть человеком. Но трагедия никогда не была чисто человеческой историей. Корни трагедии были связаны с фигурами в масках – гибридами животных и богов, которые воспевали циклы и ритмы земли на архаических празднествах. На этих празднествах исследовались потенциал человеческого преображения и связь между человеком и природой. Участвуя в этих ритуалах, человек выходил за рамки своей повседневной жизни, набирался мудрости от внечеловеческого мира и переосмыслял свое место в космосе.
“Высокомерная обезьяна” – всего лишь одна из масок, роль, которую мы можем сознательно отринуть. Сбросив эту маску, мы откроем дорогу новой истории – той, что манит нас и ждет, чтобы ее рассказали.