26 октября 1917 года Киев, как и всю страну сотрясла новость: в Петрограде – переворот. Зимний захвачен. Керенский бежал. В Смольном происходит Второй Всероссийский Съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов.
Могла ли в те же дни власть в Киеве перейти в руки большевиков и их ближайших соратников? Ведь действовали и Киевский комитет РСДРП, и Совет рабочих депутатов с преобладанием в его составе большевиков, и на всю страну прозвучало: «Власть Советам!», но…
Главной военной силой при этом оставался Киевский военный округ, чьи начальники готовы были поддержать Комиссара Временного правительства Кириенко, как представителя законной власти, и стереть любые советы и комитеты с лица земли. При этом, ни одна из сторон не могла не считаться с Центральной Радой, что ещё в марте 1917-го больше походила на общественное движение, а уже в апреле-мае стала главной политической силой на Украине – парламентом и правительством в одном флаконе.
Несколько слов о её политической физиономии и действиях.
Ведущую скрипку в Раде играли эсеры. Причём не просто партия социалистов-революционеров, а украинская партия социалистов-революционеров, назвавшаяся так официально весной 1917-го. Возглавил её украинский ученый и политик Михаил Грушевский, он же стал председателем ЦР.
С первых же дней нахождения у власти Рада основательно путала и Временное правительство и всю страну своими декларациями, туманными ответами на очевидные вопросы. Что есть Украина после февральской революции? Часть России или не часть? Конечно, часть, мы же идём на Учредительное собрание! Однако мы автономия, причём широкая. И желательно, чтобы официальный документооборот был на мове. А отделяться от России вы точно не собираетесь? Не желаете расколоть страну? Что вы, что вы, и в мыслях нет такого желания. Нам бы просто автономии побольше, самостийности в рамках федерации. И собственных украинских военных частей…
Словом, несмотря на весь этот путаный политический идиотизм, юридически здесь всё было «без криминала», Центральная Рада – официальный орган власти, признанный Временным Правительством. И значит, в сложившейся ситуации, нужно действовать вместе с ним. Поэтому сепаратистами и врагами в глазах военных радовцы не выглядели. По крайней мере пока. Врагами были только большевики.
Как же отреагировал на случившееся Общевойсковой казачий съезд?
Агеев немедленно снёсся по телеграфу с Войсковым правительством, сообщил о нестабильности обстановки в Киеве и через некоторое время получил ответ о том, что атаман Каледин будет не против, чтобы съезд уехал из «хлебосольного» Киева и продолжил свою работу в Новочеркасске.
При этом съездом был создан исполнительный комитет, заявивший о намерении пресечь любую попытку повторения революции на Украине и объединиться для наведения порядка с «любыми здоровыми силами». Под таковыми видимо подразумевались военные. Но на тот момент «здоровыми» их назвать было нельзя.
Поздеев так описывает обстановку в штабе Киевского военного округа и аппарате Комиссара: «…Здесь царила полная растерянность и беспомощность. Осунувшееся лицо командующего войсками ген. Квецинского, красные глаза с опущенными над ними, как крышки, веками, свидетельствовали о беспокойстве и бессонных ночах генерала. Комиссар Временного правительства г. Кириенко, с бледным лицом, казалось, был не способен реагировать ни на какое проявление жизни… Среди низших чинов царила все та же гнусная атмосфера лакейства, подхалюзничества, полного унижения человеческого достоинства…».
Так и не поняв намерений представителя Временного Правительства и военных, казаки, размахивая газетами со статьей Шульгина, направились в Центральную Раду.
Переговоры с нею затянулись на два дня, ход их подробно описывался в октябрьских выпусках газеты «Оренбургский казачий вестник».
Вечером 26 октября делегация явилась на заседание Малой Рады, где председательствовал сам господин Грушевский.
Выступали от состава делегации в основном двое: хорунжий кубанского войска Рябцев и подъесаул Оренбургского – Кузнецов.
С порога Рябцев сообщает Раде о том, что казакам стали известны факты о беспорядках на улицах, что почему-то арестованы юнкера (у большевиков пока тюрем нет, значит – это дело тех, кто подчинен Раде?). Это сообщение – прелюдия, «intro».
«Сейчас, – стремительно переходит Рябцев к вопросам глобальным, – речь идёт о двух моментах, – об уничтожении старого Российского государства и о новом строе нашей России. Говорю «нашей России», так как думаю, что пока в украинском движении самостийники представляют меньшинство. И тяготение к Австрии, я думаю, меньше тяготения к Москве».
Кубанец-хорунжий снова напоминает об аресте юнкеров и высказывает два намёка угрожающего характера: «казаки – федералисты, но, прежде всего, они – государственники»; «Рада думает только о себе, а на Украине находится половина казачьих войск». Рябцев переходит в атаку.
«Ваше отношение к Октябрьскому перевороту?» – задает он вопрос в лоб.
Малая Рада в полном составе молчит. Как провинившиеся дети малые.
«Нужно немедленно освободить юнкеров!» – гремит Рябцев.
Тут коллективное молчание прерывает украинский эсер Маевский. Он даёт понять, что уважаемый хорунжий себя слишком резко ведёт, что подобное поведение – вмешательство во внутренние дела Украины.
«Украина – это Украина, – перебивает его Рябцев, – но здесь есть и почта, и телеграф, и госбанк, и казначейство, и арсенал. Всё это – достояние государства… И раз Центральная Рада не берёт на себя работу об устройстве центральной власти… мы должны заняться этим вопросом».
Здесь приходит время вскипеть и Грушевскому. Правда, сил на резкие реплики у него не хватает, гнев просто душит его. И вместо того, чтобы сказать своё веское слово – прямо и чётко, Мiхайло Сергийевич вскакивает с места и покидает помещение, тряся бородою.
Позицию Рябцева пытается смягчить подъесаул Кузнецов. Он уверяет, что в дела украинского самоуправления казаки ни в коем случае не вмешиваются и главная сейчас задача – совместными усилиями сохранить в городе порядок, не допустить вооруженного переворота. Но на его дипломатичность никто не обращает внимания.
«С глубоким смущением, – продолжает господин Маевский, – выслушал я речь представителя казаков (Рябцева. – С. П.). Он сначала говорил, как представитель республики, и я думал, что мы столкуемся. Но затем выдвигается какой-то протекторат над Украиной… Говорит об аресте каких-то юнкеров. Но ведь юнкера – не государственное, кажется, учреждение? И они, мне кажется, могут быть арестуемы революционной властью в силу известных соображений…»
Вслед за ним стали шуметь другие представители Рады, напоминая казакам о значимости их органа. Кто-то из депутатов даже позволяет себе назвать казаков «контрреволюционерами».
По всему было видно, что переговоры заходят в тупик. Что у Рады вообще какой-то свой план: и по недопущению большевистского переворота, и не то, чтобы по сохранению, а по приумножению своей власти. Однако вслух пока они огласить свой план не решались.
Кто-то умный предложил не ссориться и продолжить переговоры завтра.
На том и порешили.
Стадия самолюбования у казаков сменилась стадией озабоченности. И за всем этим руководители съезда проморгали начало третьей стадии – раздвоения. Или проморгали, или не справились с ней.
Представители фронтовых низов казачества быстро начали уставать от заседаний. Да, поначалу простые казаки пребывали в состоянии восторга: надо же, какие речи произносятся в их честь; надо же, в этом зале все вместе, и полковник прапорщику ровня. Но быстро спала пелена с их глаз. Те, кто приехал с переформирования, объяснили фронтовикам, что у них дома собираются Войсковые круги, и прапорщик с полковником не просто сидят бок о бок, они и поспорить могут. А слова всяких генералов, чехов, да поляков – не больше, чем слова…
25 октября по рядам казаков пополз слух: на съезде появилась какая-то «левая группа», что-то «навроде большевиков».
Поначалу туда вошли человек десять, потом количество увеличилось до пятнадцать-двадцати. Основными «левыми» были: донцы Автономов и Голубов, забайкальцы Аксенов и Поздеев, кубанцы Гуменный и Сорокин. Руководителем группы стал Автономов, Поздеев стал его помощником.
Тут же возникает вопрос: почему «левая группа» выбрала в руководители молодого хорунжего? Ведь войсковой старшина Голубов на тот момент был в большем авторитете. И ладно бы, Голубов… 25 октября из Петрограда приехал сам есаул Нагаев, руководитель казачьей секции Совета рабочих и солдатских депутатов!
Однако ни Голубов, ни Нагаев официально делегатами съезда не значились. Более того, Нагаев, решением Войскового круга Оренбургского казачьего войска был исключен из казачьего сословия. Исключение это было одним из первых официальных решений, принимавшихся в «дистанционном формате».
В конце сентября Нагаев получил телеграмму из Оренбурга. Телеграмма вызывала его на заседание «родного» Круга. От Нагаева требовали объяснений: почему хамил Каледину на Московском совещании, почему разлагает казачество, почему работает в Петроградском Совете и т. д. Афанасий Григорьевич ответил, что ничего против такого судилища не имеет, но занят в настоящий момент революционной работой. Если нет возможности ждать, предложил он, пришлите свои вопросы телеграммой, и я на них телеграфно отвечу.
Быть может, руководителям Оренбургского Круга подобное предложение показалось слишком прогрессивной правовой новеллой, но они поступили ещё «прогрессивнее». На голосование поставили вопрос: исключать Нагаева из казачьего сословия или нет? Без всяких объяснений с его стороны… 83 депутата проголосовали «за», 58 – «против», 11 предложили все же дождаться есаула и выслушать его. На мнение несогласных и сомневающихся внимания не обратили. Есаул из казачьего сословия был исключен.
…Что же получалось? И Голубов, и тем более Нагаев, ни руководителями группы, ни даже её членами официально быть не могли. Не делегаты, их бы просто не выпустили на трибуну.
Другой же причиной избрания Автономова послужило то, что он был не просто одним из инициаторов создания этой самой группы, умел грамотно и хлёстко говорить. Хорунжий лучше представлял текущую политическую ситуацию в стране, чем его соратники. Ведь они только что приехали с фронта, и о происходящем в России не знали, тогда как Александр наблюдал за развитием ситуации с более близких позиций и даже участвовал в ней.
Как понимал свои задачи Автономов? Не допустить стравливания казачества с революцией и Советской Россией, вот что было основным. Для этого необходимо было перетянуть как можно больше казаков на свою сторону и превратить группу во фракцию. А далее, учитывая не только дух революционности, что пробуждался в казачестве, но и присущий казакам патриотизм, доказать: если вы пойдёте за верхушкой съезда, если вы выступите против революции, то противопоставите себя всему трудовому народу, а значит – стране. Последствия такой политики – война и развал России.
Однако агитировать с трибун здесь было недостаточно. Автономов понимал, что руководство многое обсуждает кулуарно и ищет контактов с местными политическими силами, разумеется, контрреволюционными. Для того, чтобы знать если не всё, о чём шушукаются заправилы, то хотя бы часть, нужно было проникнуть в т. н. Исполнительный комитет съезда.
И, наконец, задача третья, выйти на большевиков. Для того, чтобы помогать революции, нужно было взаимодействовать с основной её силой.
Первая задача, не без труда, но решалась. Потихоньку «левая группа» стала увеличиваться, хотя до обретения внушительных размеров было ещё далеко.
Задача № 2. В состав Исполнительного комитета удалось провести забайкальца Поздеева. При комитете был создан штаб, в штабе практиковались дежурства, что помогало узнавать о планах и действиях верхушки съезда.
С третьей задачей дело обстояло сложнее. Агеев и компания усиленно промывали делегатам мозги, говоря о «предательской» сущности большевиков, об их «дружбе» с немцами, и переубеждать их нужно было грамотно, аккуратно. Большевики, в свою очередь, тоже не склонны были к дружбе с казаками по понятным причинам: полицейская сила, они разгоняли демонстрации нагайками – как можно с ними договориться?
Но со временем Автономову удалось решить и эту задачу.
Вечером 27 октября делегация Съезда снова явилась на заседание Малой рады. Участников на этот раз было раза в два больше: пришли представители Киевского военного округа и большевистского ревкома, приехали эсеры из Петрограда. Был создан Комитет спасения революции, куда вошли представители всех политических сил.
Военные и большевики в тот вечер в основном помалкивали, подозрительно поглядывая друг на друга. С украинскими эсерами спорили эсеры из Петрограда и казаки.
От Рады добивались ответа на главный вопрос дня: признает она Октябрьский переворот и новое Советское государство или нет?
Представитель Украинской ПСР Ткаченко заявлял: нам не безразлично, как оно дальше пойдёт во всей России, т. к. Украина – её часть. Революцию надо охранять (безусловно, февральскую). Захвата власти (безусловно, большевиками) на Украине допустить нельзя. Советам власть отдавать нельзя. У власти должны стоять силы объединенной революционной демократии.
Представитель российской ПСР Левин требует конкретики:
«Господа! – взрывается он. – Да говорите вы яснее, скажите прямо: вы против восстания в Петрограде?.. Приветствуете восстание или осуждаете?»
Кто-то кричит: «Осуждаем!»
Кто-то вопит: «Провокация!»
Левин: «А если осуждаете и признаёте власть Временного Правительства, то признайте и штаб, и фронт, и войско, и не арестовывайте юнкеров!»
Слово берёт украинский социалист-революционер Порш. Он любезно заверяет собравшихся, что никакой австрийской ориентации у Рады нет, что она поддерживает Временное Правительство, хотя Керенский и набедокурил будь здоров. Октябрьский переворот осуждает и призывает решать все возможные конфликты исключительно путем переговоров.
Собравшиеся уже стали успокаиваться и настраиваться на какой-то конструктив, но не тут-то было. Мыкола Володимирович Порш неожиданно меняет тон выступления и обрушивается на казаков:
«…Вы говорите, что у вас в Киеве происходит большой съезд казаков. Но не забывайте, что у нас войсковой съезд происходит не меньший, если не больший…[14] Что-то выходит, как будто нам с вами не очень-то по дороге».
Порша поддерживает украинский эсер, пан Ковалевский:
«На улицах Киева идут анархические митинги. Наши силы нужно направить к конкретной работе по сохранению спокойствия… Кубанцы (хорунжий Рябцев. – С. П.) предлагают к Украине другую мерку, нежели к себе. Не сойдемся мы с вами после вашего заявления, что вы возьмете только на себя охрану порядка на Украине. Войдите в контакт с Центральной Радой, поддержите все её распоряжения…»
Рябцев ещё раз напоминает о вредности Октябрьского переворота. Он предлагает создать что-то вроде коалиционного правительства и назначить на Украине комиссаров: двух от Рады и двух от казаков. Несмотря на накаленность атмосферы, хорунжий старается держать себя в руках и не поддаваться на провокации.
А вот господа украинцы вести себя сдержанно не считают нужным. Раздается недовольное сопение и кряхтение, снова слышится: «Нам не по дороге», и Рябцеву надоедает играть в компромиссы.
Зловеще сверкая очами, обращается он к Грушевскому и его команде:
«Значит, вы желаете, чтобы распоряжалась только Рада?»
«На Украине», – мягко дополняет его Грушевский.
Рябцев вынужден согласиться с крикунами: дороги казаков и Рады расходятся.
«Я мыслил, что мы пойдём рука об руку, – говорит он, – выходит, не совсем так… По улыбкам вашим я вижу, что с нами не хотят считаться. Нам придётся встать на путь… особый… Хотелось бы идти нога в ногу. Но по выражениям ваших лиц сужу, что нам, кажется, не удастся…»
Присутствующие вновь зашумели и загудели, но господин Грушевский попросил прекратить склоку и зачитал резолюцию заседания:
«Признавая, что власть как в целом государстве, так и в каждом отдельном крае должна перейти в руки всей революционной демократии и признавая недопустимым переход только к Советам рабочих и солдатских депутатов, которые только часть революционной демократии, Рада высказывается против восстания в Петрограде и будет энергично бороться со всеми попытками поддержания этого мятежа на Украине».
Резолюция была оглашена уже ночью 28 октября, и момент её оглашения стал стартовой точкой всех последующих событий и решений.
Так и не получив ответа на вопрос о том, согласна ли Рада сотрудничать с казачьим съездом и намеревается ли она выйти из состава России, казачья делегация покинула заседание и больше туда не возвращалась.
После официального заявления о непринятии Октябрьской революции покинули заседание и большевики, заявив о выходе из состава Комитета по спасению революции.
Следом за большевиками вышли из состава Комитета и представители Киевского военного округа. Это стало не только концом всего Комитета, не прожившего и суток, это стало началом Киевской контрреволюции.
Той же ночью военнослужащие КВО явились в исполнительный комитет Казачьего съезда и предложили совместно ударить по киевским большевикам. Кто знает, находись тогда на дежурстве какой-нибудь казак-корниловец, киевский ревком мог бы быть уничтожен той же ночью, но дежурил Поздеев, и ревком получил почти сутки, чтобы подготовиться к обороне.
Так он описывает ту встречу: «…явились два делегата, офицер и рядовой, и заявили, что в Броварах стоят 50 тяжелых батарей, которые предлагают себя в распоряжение съезда и просят сотню казаков в прикрытие, чтобы подтянуть орудия к Киеву, а тогда уже никто не посмеет произвести переворота, ибо в 10 минут любое здание будет сравнено с землей. Поблагодарив их за готовность к услугам, я отклонил предложение, мотивируя, что съезд не готов вмешиваться во внутренние дела Украйны и намерен переехать для работы в другой город. Артиллеристы быстро удалились».
Пожалуй, этот переезд был выгоден всем: Агеев и высшие офицерские чины продолжали свою работу по сплачиванию казачества против революции, «левая группа» получала шансы на его переубеждение, а что касается самих казаков, простых и неопределившихся, то их выгода заключалась в отдыхе от войны за чужой счет. Атаман Каледин обещал участникам съезда полный пансион. И это не могло не радовать: «Вот это атама-ан… И жить будем в графских домах, и кормить будут как князей… перед обедом и угощение будет, по чарке на брата»[15].
…Казаки покидали Киев. Что здесь случится потом? Им было уже всё равно. Тревожно шуршала сухая листва на мостовых, и князь Владимир смотрел на Днепр с неизмеримой тоскою, точно собирался сойти в него и не возвращаться более. Казаки покидали Киев, загружались в вагоны. Город пленяли вечерние сумерки. А вслед за сумерками пленяли его люди в сером, с винтовками наперевес бежали по улицам, неслись на лошадях, трясся кто-то в автомобилях.
Довольно скоро позиции большевиков были окружены и их начали обстреливать. Город охватывали уличные бои. На помощь большевикам спешили рабочие.
…Центральная Рада подала голос только через три дня. Напомнив конфликтующим сторонам, что власти её никто не лишал, Рада отдает приказ подчиненным ей частям занять все здания, развести воюющих, стрельбу прекратить. Военные КВО, у которых нет поддержки ни в Петрограде, ни в Киеве, вынуждены дать заднюю. С киевскими большевиками радовцы замиряются. Не проходит и месяца, как провозглашается Украинская народная республика в составе России, но это – политический блеф и не более, украинская власть тут же демонстрирует свою мерзкую физиономию. Не только «самостийную», но и контрреволюционную.
«Двоестулие» стало главным принципом украинской политики.
В декабре (вынужден забежать вперёд), пытаясь обхитрить всех и вся, Рада начинает чинить препятствия продвижению советских эшелонов, которые движутся из центра России на Дон, для борьбы с Калединым. Более того, украинские военные пытаются разоружать советские отряды, как «приезжие», так и те, что формируются на Украине. При этом всё те же официальные заявления: из России мы не выходим, целостность страны не нарушаем, но зачем вооруженным до зубов людям кататься по нашей территории без разрешения Рады?
Такое впечатление, что они принимали Советскую власть за что-то детское, глупое и чрезвычайно доверчивое. Здесь «самостийники» жёстко просчитались.
17 декабря 1917 года газета «Известия» публикует речь наркома по делам национальностей Сталина на заседании ВЦИК, которая так и называется – «Об Украинской Раде». С первых же слов Сталин констатирует, что Советская власть и Центральная Рада находятся в состоянии конфликта. При этом он сразу же даёт понять, что причина конфликта отнюдь не в попытках Петрограда воспрепятствовать самоопределению Украины.
«…Рада предлагает установить в России федеративный строй. Совет Народных Комиссаров идёт дальше Рады, вплоть до права на отделение. Следовательно, расхождение между Советом Народных Комиссаров и Радой не в этом вопросе… Областные центры, построенные по типу Советов Народных Комиссаров (Сибирь, Белоруссия, Туркестан), обращались в Совет Народных Комиссаров за директивами. Совет Народных Комиссаров ответил: вы сами – власть на местах, сами же должны выработать директивы…»
Рада активно национализирует (в смысле украинизирует) воинские части и двигает их с одного участка фронта на другой, вот что не нравится наркому. Это происходит в то самое время, когда Первая мировая не окончена, когда мир с Германией ещё не заключён. А ну как фронт прорвётся вглубь страны, на Украину и дальше?
Допустим, эти действия по чрезмерной украинизации ошибочные и преждевременные. Но как быть тогда с тем самым разоружением советских отрядов, которые движутся по территории Украины на Дон, для борьбы с Калединым? – спрашивает Сталин.
И не только спрашивает, но и предупреждает.
«Если Рада, – говорит он, – будет препятствовать нашему продвижению против Каледина, заслоняя его собой, то удары, направленные против Каледина, падут на Раду».
Серьёзность этого предупреждения может не почувствовать только политический идиот. Ведь дело не только в задержке эшелонов, тут штука куда интереснее:
«…Советом Народных Комиссаров перехвачена шифрованная телеграмма, из которой явствует, что Рада непосредственно связана с французской миссией, в целях оттягивания мира (с Германией. – С. П.) до весны, и через французскую миссию – с Калединым. Союз этот направлен против мира и революции. Этот союз должен быть и будет разрушен».
…Так и случилось. В январе 1918 года красногвардейские отряды под командованием Михаила Муравьёва вошли в Киев. И хоть Рада поспешила смыться, а потом на смену одному украинскому правительству пришло («под ручку» с германским кайзером) другое, и три года продолжалась вся эта политическая, быстро ставшая кровавой, кутерьма, дело «двоестульной самостийности» было проиграно уже тогда, в 1918-м.