Инциденты с Автономовым и Голубовым определили дальнейшую политику Войскового правительства по преодолению раскола в казачьих рядах. Осознав, что левые идеи не просто манят, но увлекают, калединцы решают их «приватизировать».
Что представляло собой Войсковое правительство в идеологическом плане? По большому счёту это были кадеты, они же конституционные демократы, наряженные в шаровары с лампасами. Партия Народной Свободы, это детище П. Н. Милюкова, ещё с царских времен была популярна среди высшего света Дона, и ничего удивительного, что после февраля 1917-го многие представители калединской власти либо состояли в этой партии официально, либо являлись кадетами в душе. И вот какая интересная штука случилась: когда необходимо было подавать списки кандидатов от Области в Учредительное собрание, на одном из заседаний Круга представители фронтового казачества потребовали исключить из списков кадетов, как представителей самой контрреволюционной партии. Власть была вынуждена согласиться с фронтовиками и даже умаслить их: смотрите, мол, ребята, идём на выборы списком почти беспартийным, «казачьим», а для того, чтобы быть ближе к вам, мы туда даже социалиста добавили!
В качестве социалиста выступил Павел Михайлович Агеев, меньшевик по убеждениям, но по сути своей являющийся скорее сочувствующим, если не играющим в меньшевизм.
Да, много лет назад, будучи студентом, Павел увлекался идеями соцдеков. В 1906 году, в станице Усть-Медведицкая вместе с подъесаулом Филиппом Мироновым (с 1918-м – красным командиром) и дьяконом Николаем Бурыкиным, он выступил резко против использования казаков в полицейской службе. Всех троих арестовали тогда. Через пару месяцев выпустили…
Но сейчас, выступая на заседаниях Правительства и Круга, Павел Михайлович, хоть и похвалялся своим революционным прошлым, а играл на стороне тех, кому были чужды социалистические идеи. Он поддерживал любое решение Каледина и Богаевского. Он вставлял палки в колеса телеги под названием «решение земельного вопроса», чтобы телега не двигалась с места. Он критиковал большевиков. Он объявлял изменниками казачества тех, кто смел позволить себе хоть слово произнести против Войскового Правительства…
Понимал ли Агеев, что никто не верит в его меньшевизм? Что в глазах окружающих, он – обычный калединец, и стыдно называть себя в такой ситуации социалистом? Что меньшевики тоже большевиков ругают, но при этом не забывают о демократии и правах рабочих, а он, Павел Михайлович, даже не морщится, услышав «Дон для казаков» и молчаливо покачивает головою, когда становится известно о волнениях на шахтах и рудниках… Во время суда над Голубовым, юрист П. М. Агеев, предложил немедленно внести в текст Устава Круга пункт о праве «донского парламента» исключать из казачьего сословия и на основании этого пункта Голубова из казаков выгнать.
«А как же известный юридический догмат, – спросил его один из членов правления – „закон обратной силы не имеет“?»
Павел Михайлович мило улыбнулся и развёл руками. Сей жест, по всей видимости, означало одно – «ничто не вечно под Луной, и – юридические догмы».
Всю двойственность своего положения господин Агеев наверняка понимал. И возможно ему было стыдно за измену идеалам молодости. Но «политика – дело непростое, – так, наверно, говорил себе Павел Михайлович, – и её нужно оберегать от грязных лап авантюристов и негодяев… А что до социализма, то я, разумеется, – социалист. Донской социалист, особенный».
В сентябре-октябре 1917-го его, «особенного социалиста» выдвигают на главную сцену политической борьбы. Для начала он едет в Петроград, на «смотрины» в Совет Союза казачьих войск. «Смотрины» проходят успешно. Господа генералы приходят к выводу, что с этим человеком можно иметь дело и он достоин самых серьёзных поручений.
17 октября, в составе т. н. донской делегации, Агеев появляется в Зимнем дворце, встречается с Керенским. Александру Фёдоровичу культурно напоминают, что пора бы поставить официальную «точку» в деле о причастности Каледина к корниловскому мятежу и издать по этому поводу соответствующий документ.
Советский историк Ю. К. Кириенко, ссылаясь на воспоминания самого Агеева, так описывает тот разговор:
«…Вначале Керенский сделал вид, что он возмущён этим домогательством, но после заявления Агеева, что в настоящий момент «казаки, пожалуй, единственная сила, которая ещё, по крайней мере, внешне выражает уважение и подчинение Временному Правительству; и что ссора с ними вряд ли пойдёт на пользу Временному Правительству, рискующему из-за своего упрямства потерять последний сук, на котором оно ещё может удержаться», признал события на Дону, связанные с мятежом, «тяжёлым и печальным недоразумением, которое было следствием панического состояния умов на Юге».
Керенский заверил, что скоро следствие завершится и официальный документ о непричастности Каледина будет явлен стране. Ближе к концу октября-месяца. Однако в означенный срок, как известно, Александр Фёдорович столкнулся с проблемой куда серьёзнее, и печатание такого документа потеряло и для него, и для Каледина, и для страны, всяческий смысл.
…В этот же приезд Агеев красовался в одной из лож Мариинского театра. Там заседал Совет Российской республики (Предпарламент) – очередная нелепая попытка Керенского создать новый, общенародный орган власти в преддверии Учредительного Собрания.
«Предпарламент, – сообщает нам «Донская летопись»[13], – разделился на бесчисленное количество комиссий, и работа закипела. Произносились речи и особенно яркую речь, вызвавшую бурю аплодисментов, сказал П. М. Агеев…
„Казаки протягивают вам руку, если же она останется висеть в воздухе, то она сожмется в кулак и будет бить в голову“, – в таких словах закончил свою речь Агеев».
Следующее действо государственного уровня – появление Павла Михайловича на Третьем общевойсковом казачьем съезде. Изначально его планировали провести в Петрограде, как первый и второй. Но в столице развил бурную деятельность «Центроказак» под руководством Нагаева, что могло повлиять на съезд тлетворно, поэтому место встречи было решено изменить.
Киев – мать городов русских. Почему все-таки мать?
…20 октября. Эшелоны с казаками прибывают с разных сторон. Приезжают делегаты от тех, кто держат фронт в Польше, поражают загаром посланцы от частей, воевавших на Персидских землях. И счастливчики приехали – казаки, чьи полки в родные станицы отправлены на переформирование, по ранению отпускники.
Крещатик, перезвон колоколов. Дома и домики, чёрные фонарные столбы, каштаны. Синий Днепр то сияет в солнечных лучах, будто бы улыбаясь, то мрачнеет в вечерних сумерках. Покачиваются на ветру голые ветви садов. На мокром, холодном ветру, что пронизывает до нитки.
Владимир-князь высится на холме. Каменная громадина, крест в руке. Каждый православный друг другу – брат, а здесь – тем более. В древнем-то русском городе… Но точно ли?
Рябит в глазах у горожан от казачьих лампасов разных цветов.
Идут казаки, пропахшие потом и порохом. Ведут коней под уздцы. Поднимают чубатые головы, смотрят на памятник, и он будто бы смотрит на них, отец-старик, не иначе: устали ребятушки, отдохните с дороги…
Идут и не знают, что через неделю выметет их отсюда ветер Истории, и полетят они, как пожухлая листва по мостовым. Бросит их История, сумасбродная мать, а звон и крест так и останутся крестом и звоном.
Съезд открывают 21 октября, хотя из заявленных 1200 делегатов в Киев приехало около 600.
На первом заседании присутствуют не только делегаты, но и именитые гости: представитель командующего Киевского военного округа полковник Максимов, британский консул Дуглас и председатель Чехословацкого национального совета Масарик.
Максимов ораторствует сдержанно, по-военному. Смысл его речи можно свести к двум предложениям: «Добро пожаловать в Киев» и «Да здравствует воинская дисциплина».
Чуть более многословен сэр Дуглас. Он говорит о том, что в Англии, оказывается, все любят казачество. «Казаки воюют прекрасно, не как другие», – поощрительно произносит консул.
Масарик выступает гораздо эмоциональнее. Он обещает вместе драться за великую Россию во имя независимости всех славянских народов.
«Да здравствуют казаки! – выкрикивает с трибуны профессор. – Да здравствует Россия!»
Съезд отвечает ему чуть ли не лозунгами Бакунина, которые тот провозглашал в начале своего политического пути, в сороковые годы девятнадцатого века.
«Да здравствует великая федерация всех славянских народов! Да здравствует независимая от немцев Чехия!»
«Вместе бороть будемся», – от волнения забывая русский язык, отвечает Масарик.
…В этот же день с подачи организаторов съезда разыгрывается «демократическая» карта.
Объявляются выборы председателя съезда. На пост председателя выдвигают двух кандидатов: Агеева (от тыла) и Назарова (от фронта).
Павел Михайлович рассказывает о своем революционном прошлом, об учебе в Харьковском университете, о работе школьным учителем.
«Я – казак! – подводит итог своей «презентации» Павел Михайлович. – Я – демократ! Я – за самобытность казачества!»
Аплодисменты.
К трибуне выходит Назаров и докладывает, что он – тоже казак и тоже за самобытность и демократию. При этом он фронтовик, прапорщик, сын слесаря. Недавно избран председателем полкового комитета.
«Я – демократ! – грозно восклицает прапорщик. – Я – часть трудового народа! Но я не принадлежу к той демократии, которую возглавляют демагоги…»
Последние слова – явный намек на персону Агеева и его друзей-болтунов из Войскового Правительства. Павел Михайлович ответствует лукавой улыбкой.
Как видим, торжество «самобытно-казачьей демократии» налицо. Никаких кадетов-кандидатов. Никаких монархистов-генералов. Оба кандидата из казаков, за казаков и демократию.
Съезд приступает к голосованию.
Результаты таковы: 321 – за Агеева и 229 – за Назарова.
Под крики «ура» Агеев обращается к делегатам с новой пламенной речью. Он говорит о глубоком демократизме своей платформы, о том, что уважает интересы всех слоев населения, но, несмотря на это, он, Павел Михайлович, – государственник, анархии в России нужно поставить надежный заслон, и казачество создаст новую российскую государственность.
– Отсюда, – господин Агеев вскидывает руки к небесам, – мы крикнем на всю русскую землю: «Собирайтесь, кристаллизируйтесь вокруг казачества! Да здравствует вольное казачество!»
Несмотря на то, что тезисы оратора полны противоречий, точно вещал не один, а двое Павлов Михайловичей, зал вновь наполнятся аплодисментами, а потом и вовсе происходит нечто неожиданное.
На сцену опять выскакивает прапорщик Назаров. Он, совсем недавно презрительно взиравший на «демагога» Агеева решительно меняет свою позицию:
«Являясь представителем значительной части съезда, выставившей мою кандидатуру на пост председателя, я хочу сказать, что в работе съезда не будет деления, как на выборах».
Конкуренты обмениваются тёплыми рукопожатиями, и Назаров громогласно разъясняет их суть:
«Это фронт подает руку тылу! Потому что среди нас, казаков, нет инакомыслящих!»
С 21 по 25 октября Съезд проходит при закрытых дверях, что гостей принимать не мешает. 22-го, например, заглядывают представители Центральной рады и делегация польских военных.
Больше всех говорят поляки. Точнее – один поляк, прибившийся к военным писатель и поэт-мистик Тадеуш Мициньский заливается соловьём. Стихов он не декламирует, но эмоционален и комплементарен весьма. Казаки у него: и храбрецы, и славные рыцари, и лучшие друзья поляков навек. Самый же близкий брат для него, старика-Тадеуша, – это полковник Дутов, который недавно выступал на Польском военном съезде и сказал о том, что Польша должна быть сильной и независимой.
Атмосфера тщеславия и будто бы единения царит в эти дни на съезде. Как отмечал в своих воспоминаниях один из делегатов – прапорщик 2-й отдельной Забайкальской казачьей бригады Прокофий Поздеев, «буржуазные дельцы ловко нащупывали настроения съезжавшихся делегатов, проявляя особую предупредительность, подчёркивая, что единственной государственно-мыслящей силой, не поддавшейся разложению, осталось казачество, которое не потерпит анархии и не даст погибнуть стране. Любопытно было наблюдать, как подобные отзывы приятно щекотали самолюбие казачьих офицеров, и последние, как индейские петухи, кичливо принимали соответствующую похвалам позу, проявляя воинственный задор».
Что касается «проявления предупредительности», то оно касалось не только местных дельцов.
На одном из заседаний, утирая скупую слезу, Павел Михайлович сообщает о том, что украинский крестьянин Д. Куницкий пожертвовал на нужды съезда тысячу рублей. Именно в день поступления этого «доната» (25 октября 1917 года), заседания прекратили быть закрытыми, двери съезда распахнулись чуть ли не для всех желающих. Агееву оставалось только произнести сакраментальное: «Господа, попрошу делать взносы!»
…Может сложиться впечатление, что помимо выслушивания похвал, получения моральной и материальной помощи, а также заявлений о войне до победного конца ничего больше на Съезде не происходило.
Однако нет, происходило. И происходящее означало одно: Общевойсковой казачий съезд был одной из главных площадок, где готовилась «корниловщина № 2». Казачество здесь пытались сделать однозначно контрреволюционным.
Как вспоминает Поздеев, на съезд не только присылали телеграммы с фронта с требованиями наладить нормальное снабжение войсковых частей, в т. ч. продовольственное, но и приезжали делегации, которые дерзко заявляли: «…если требуемое не будет дано немедленно, то фронт ринется вглубь страны и сметет Украйну». Павел Михайлович, как бы осуждая нарушение дисциплины в войсках, давал вместе с тем понять: не наведём порядка в стране, фронт ожидает катастрофа, а за этим – потеря территорий.
Аккуратно, впроброс, Агеев доводил до собравшихся, что на днях во Владикавказе учрежден Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степи. Он не говорил о том, что это – реальная альтернатива Временному правительству и фактически первый шаг к перевороту, нет. Это – шаг к сплочению России, утверждал Павел Михайлович, укреплению государства и неплохо было бы господам из Рады к нам присоединиться. Господа из Рады загадочно молчали.
Далее Агеев рассуждал о том, что казаки поддерживают Временное правительство. Но Керенский – тип странный, все беды от него, плохой руководитель. И тут уже следовало конкретное предложение: Съезд должен потребовать от Временного Правительства официально прекратить следственное разбирательство в отношение Каледина.
Гул одобрения в ответ. За! За! За!
И вдруг, 25 октября, вслед за вестью о крестьянской поддержке казачества в размере тысячи рублей, произошло событие, которое пустило по монолиту съезда несерьёзные, но трещины.
Господин Василий Витальевич Шульгин, прожжённый монархист, принявший из рук Николая II отречение от престола, прислал казакам несколько номеров газеты «Киевлянин», где была напечатана его статья с лаконичным названием «Донос».
Бывший депутат Государственной Думы костерил на чём свет стоит Центральную раду, утверждая, что за их безобидными, на первый взгляд, словесами о расширении федерализма, собственной автономии, скрывается угроза развала России. И почему бы с этими типами казакам не разобраться?
Кто-то из делегатов предложил послать Шульгина подальше, кто-то не предал «Доносу» значения. Однако большинство съезда высказалось за то, чтобы отреагировать на статью и направить в Раду делегацию, потолковать с этими «самостийниками», да пригрозить нагайкой.
Тут Павел Михайлович снова «включил демократа». Он твердо заявил, что Казачий съезд – собрание республиканско-демократическое, Шульгин – монархист, а монархию казачество не защищает. Так что, господин Василий Витальевич, не по адресу. До свидания.
Желающие выяснения отношений стали потихоньку остывать, и, казалось бы, всё, можно пообсуждать что-нибудь другое, ибо в этом внезапно возникшем деле поставлена точка.
Но точка обернулась многоточием.