Первым донским «Нагаевым» для Каледина стал Николай Матвеевич Голубов.

Бравый казачий офицер (к лету семнадцатого – войсковой старшина), орденоносец, он всей душой принял революцию. Выступая на новочеркасских митингах, он призывал рабочих, солдат и казаков к единению. И до крайности возмутил руководителей апрельского Казачьего съезда, когда громко высказался о том, что многие казаки-фронтовики не только ратуют за создание демократической республики, но и готовы сражаться за неё на баррикадах, бок о бок с пролетариатом!

Когда Донской исполнительный комитет дезавуировали, Голубов не впал в прострацию и не отчаялся. Напротив, он решительно встроился в новую модель власти, стал делегатом Войскового круга и сохранил членство в наиболее боевом крыле прежней власти – Военном отделе. Вскоре, правда, отдел этот был переименован в комитет, но на состав его переименование не повлияло, и Голубов вместе со своим приятелем из пехотных полков, поручиком Арнаутовым, продолжали играть в нем главную революционную скрипку.

Теперь же вернёмся к событиям августа-сентября 1917 года.

26 августа 1917 года Каледин возвращается из Москвы. Осадочек после нагаевского демарша, да ещё какой, тревожный красно-чёрный, покрыл внутренние стенки души атамана. Дабы развеять тягостные мысли, он отправляется в поездку по северным округам Области. И момент для этого выбирает неудачный.

Главнокомандующий Корнилов, окончательно осознав, что Керенский его призывам о наведении немедленного порядка в стране не внял и намерен дальше играть в демократа, двинул на Петроград войска.

Если бы не Совет рабочих и солдатских депутатов, не его решимость и способность организовать рабочие и солдатские массы, Александру Фёдоровичу точно пришлось бы задуматься о примерке женского платье в те дни: Корнилов определенно шёл расстреливать и вешать. Но навстречу войскам были направлены многочисленные парламентёры, которым удалось распропагандировать наступавших, и 28–29 августа движение их прекратилось.

Керенский осмелел. Он потребовал арестовать Корнилова и генералов его ставки, а затем решил приступить к устранению и других военачальников, так или иначе близких к мятежному главнокомандующему. Алексей Максимович оказывается в этом списке одним из первых.

…В столичной прессе появляются статейки о причастности Каледина к корниловскому мятежу. «Атаман собирает на Дону войска для нового марша», «Каледин вот-вот ударит», – таков смысл газетных воплей тех дней, и основаны они на двух фактах: это речь Алексея Максимовича на Московском совещании, что по духу была близка корниловской речи, и подозрительный вояж атамана по северным районам Области.

Зачем он туда поехал? Уж не поднимать ли казаков? А тут ещё тянутся по железной дороге составы с казачьими полками с фронта на Дон. О том, что полкам нужно переформироваться, мыслей ни у кого не возникает. Журналисты сообщают о якобы захвате казаками железнодорожных станций, властители требуют у Войскового правительства объяснений. Донские власти недоуменно молчат.

Керенский, доведённый, по всей видимости, этой ситуацией чуть ли не до панического припадка, разражается телеграммой: «…Каледин отчисляется от должности с преданием суду за мятеж…»

Здесь-то и поднимает голову донской «Нагаев».

Войсковой старшина Николай Матвеевич Голубов, вряд ли знакомый с рассуждениями Ленина о том, как складывается революционная ситуация, решает, что она сложилась. Заручившись поддержкой группы депутатов Новочеркасской городской думы и нескольких членов Военного комитета, он объявляет Каледина вне закона.

На фоне гробового молчания Войскового правительства, в 39-м Донском полку, что расквартирован, напомню, в станице Усть-Белокалитвенская, Николай Матвеевич устраивает митинг. Активное участие в его подготовке и проведении оказывает ему уроженец Каменской станицы, будущий соратник Сталина и Ворошилова, Ефим Алексеевич Щаденко.

Корниловщина опасна для страны, разъясняет казакам Голубов, это путь к жёсткой диктатуре и пролитию рек крови. Каледин поддерживает Корнилова. Значит – одного поля ягода, значит, должен быть арестован.

В кульминационный момент выступления войсковой старшина разворачивает газету, зачитывает телеграмму Керенского и призывает пуститься в погоню за атаманом.

Часть казаков присоединяется к нему. Несколько десятков всадников и пара автомобилей устремляются в жаркую степь, поднимая клубы пыли. Вздрагивает земля под тяжестью конских копыт, гудят клаксоны, разносится по донским просторам лихой казачий свист.

И всё же Войсковое правительство оказывается проворнее войскового старшины. В одной из станиц его группу окружают. Казаки, что готовы были идти за ним и в огонь, и в воду, оказываются недостаточно революционными, и лить кровь за своего вожака не решаются.

Богаевский тем временем связывается с Калединым по телеграфу и предупреждает об опасности. 1 сентября, негодуя, Алексей Максимович возвращается в Новочеркасск, и уже на следующий день, в помещении Городского клуба открывается новое заседание Войскового Круга.

Основными вопросами, включенными в повестку, стали судьбы двух казаков: Донского атамана Каледина и войскового старшины Голубова.

* * *

Судьба первого казака была решена парламентом быстро.

Богаевскому, днями не отходившему от прямого провода, удалось убедить Петроград, что поднимать мятеж у Алексея Максимовича не было и в мыслях.

Вместе с тем не менее искусно у Богаевского получилось подстегнуть сепаратистские настроения на Войсковом круге: «Они атамана в Ставку вызывают! Для допроса, представляете? Но с Дона выдачи нет! Помните этот старый принцип, господа?» И делегаты послушно гудели: «Помним! Не отдадим!» Складывалось впечатление, что можно праздновать победу. Ряды плотны, как никогда. Такими можно хоть в разведку, хоть на Петроград.

Да, приехала из столицы следственная комиссия. Побеседовали, радушно улыбаясь, покушали донской рыбки и с такими же радушными улыбками убрались восвояси. И пусть официального решения так и не последовало: разбираться будем, решим; всем всё было понятно – уже разобрались и решили. Временное правительство продемонстрировало власть, Войсковой круг – независимость. Все остались «при своих».

Что же до ситуации с Голубовым, то здесь надежды было больше на военно-полевой суд. Не парламентское это дело – квалифицировать голубовские выходки. Покушение на мятеж, попытка захвата атамана в заложники, всё это есть чисто юридическая, уголовная терминология. Но вынести какое-то моральное порицание, по мнению Митрофана Петровича, Войсковой круг был обязан. И порицание это планировалось сделать убийственным. Таким, чтобы от Голубова и следа в донской политике не осталось. А что для казака могло быть самым страшным в моральном плане? Перестать быть казаком.

…Началось первое заседание. И сразу же что-то пошло не так.

Не успел Богаевский напомнить собравшимся о необходимости отнестись к делу Голубова со всей серьёзностью, как кто-то из делегатов воскликнул: «Автономова тоже надо арестовать…»

На Автономова Богаевский нападать явно не собирался. Основную опасность он видел в Голубове.

«В Усть-Белокалитвенской, – звучит из зала, митинговал не только Голубов, – там был большевик Щаденко, и Автономов был…»

Следуют донос за доносом:

Автономов произносил «бойкие большевистские речи».

Автономов называл офицеров 39-го Донского полка «мордобоями», «пьяницами» и «развратниками».

Автономов определял их приказы «корниловскими» и «преступными», призывая не исполнять их.

Правда, про арест Каледина вроде как ничего не было, какое-то толстовское «непротивление злу насилием» из его речей выходило.

…Скорее всего нехотя Митрофан Петрович был вынужден на некоторое время отвлечься от атаки на главного врага и обратить внимание на молодого хорунжего.

Нетрудно догадаться, какие мысли в то мгновение роились у него в голове: «Юнец… Голубовский подпевала… Сколько ему лет? Двадцать пять? Двадцать четыре? Сидит, улыбается, щурится сквозь очки, китель великоват. Неужели речи этого мальца могли произвести на кого-то впечатление?»

И наконец – вспышка в памяти. Отблески огонька прошлой педагогической жизни: «Не сын ли того самого Автономова?»

Бывший педагог и директор Каменской гимназии, Богаевский не мог не знать об Исидоре Павловиче, и как о земляке, и как о коллеге, сделавшим для педагогики и просветительства родного края много больше, чем он сам…

«Что это за призывы? Как можно не выполнять приказы старших по званию, молодой человек? Вы офицер… Вы пошли против власти…»

Можно представить и тон этих слов. Старший – младшему, начальник – подчинённому… Нет. Скорее всего Митрофан Петрович говорил не тоном вышестоящего должностного лица, а как друг отца его непутёвому сыну. Что-то из серии: «Я тебя, Саша, ещё вот таким помню… Ты под стол пешком ходил… А сейчас?.. Что же ты себе позволяешь?»

И никакого: «Дядя Митрофан, больше не буду» в ответ.

Поднявшийся со своего места хорунжий, гордая осанка, смелый взгляд, выступает уверенно и смело.

Слова его в большом обзоре «На Войсковом круге» приводит газета «Вольный Дон» № 124 от 5.09.1917:

«39-й полк, представителем которого я являюсь, в своей резолюции заявил, что верховной властью он признает Временное правительство… и больше никого слушать не будем…»

А когда из зала раздаётся вопль: «Но Круг?! Власть Войскового круга полк признает?» Автономов с тем же ледяным спокойствием отвечает, что главная власть в стране – это Керенский.

И тут уж, истинно, не Богаевской – педагог, а он, Автономов.

«Если Войсковой круг будет действовать в согласии с распоряжением Керенского, – поясняет Александр, – то мы его признаем. В противном случае мы его признавать не собираемся…»

Слова Автономова встречают криками недовольства, которые тут же перебиваются восторженными аплодисментами части зала.

…Митрофан Петрович теряет эмоциональное равновесие. Запотевают стёклышки пенсне. Он не понимает, кого из этих двоих нужно громить. И вообще, что надлежит делать сейчас: нападать или защищаться?

Голубова он называет «полунормальным». Автономова – «подручным молодым человеком»…

Позабыв о необходимости доказывания непричастности своего шефа к авантюре Корнилова и безоговорочном подчинении его Временному правительству, Богаевский вдруг прилюдно прокалывается и срывается на откровенность.

Он не просто говорит о мятежном Корнилове с пониманием: «…может быть, не прав был Корнилов, делая своё выступление, но он был прав, заговорив о спасении Родины…»

Но и позволяет себе критическим катком прокатиться по Керенскому:

«Его звезда закатилась. Не ему, совершенно больному, спасать Россию! И не спасти её с той бандой, которая работает за немецкие деньги…»

Фраза же про немецкие деньги столь увлекает его, что он уже готов обвинить в измене не только петроградских большевиков, но и беспартийных земляков, перед ним сидящих.

«Не Родина дорога вам, громко аплодировавшим хорунжему Автономову, – гневно произносит Митрофан Петрович, – вам дороги те миллиарды, которые вы тратите…»

Тут бы встать кому-нибудь и произнести ернически: «Где мои миллиарды?», но делать этого никто не стал. И без того хватило Митрофану Петровичу на том заседании моральных потрясений…

Голубов защитил себя грамотно. Линия незыблемости и святости вышестоящей власти была продолжена.

– Как человек военный, я не мог не выполнить приказа главы Правительства, пускай и Временного…

Никакого внятного антидовода обвинение выдвинуть не смогло. Хоровые крики о казацком патриотизме разбивались о глухую стену текущей общеполитической ситуации: Область Войска Донского продолжала оставаться частью России.

К тому же выяснилась ещё одна маленькая, но юридически важная деталь. Местных законов не хватало-с. Ни в одном «уставном документе» не было прописано право Войскового круга на исключение из сословия казака. Можно было бы родить такой пункт немедленно, но закон, как известно, обратной силы не имеет, и правление Круга могло коллективно сесть в лужу, как правление самого беззаконного, а следовательно, и контрреволюционного властного органа России.

Когда началось голосование, многие делегаты демонстративно покинули зал, и кворума не состоялось. Господа благоразумно поспешили перейти к обсуждению других вопросов[12].

Всё, что смогли сделать обвинители, так это передать дело Голубова в артиллерийский дивизион, военнослужащим которого тот состоял. Было снова устроено судилище, на котором войсковой старшина не только не отклонился от отработанной стратегии защиты «Керенский-телеграмма-погоня», но и дополнил её новым издевательским пассажем: «Я не для того бросился в степь, чтобы арестовать Атамана, я просто хотел встретить его и спросить: поддерживает он политику Корнилова или нет». Взбешённые судьи пригрозили Голубову увольнением из дивизиона и потребовали прекратить «большевистскую агитацию», на что услышали ответ: «Увольняйте, но как член Военного комитета, выступать в дивизионе я имею право». Запросили Военный комитет. Именно он обладал решающим словом при оценке моральности и аморальности, дисциплинированности и недисциплинированности поступков служивого человека.

Отклик Военного комитета получился обескураживающим своей бесшабашностью: да, Голубов допустил в Усть-Белокалитвенной «определенные излишества», но преступления в этом нет, и всякие преследования в отношении него следует прекратить.

Тогда ярость прокорниловски-настроенного офицерства перекинулась на Автономова.

17 сентября, в № 133 «Вольного Дона» было пропечатано гневное сообщение:

«Общее собрание офицеров 39 Донского казачьего полка 9 сентября ввиду выступлений хор. Автономова на собраниях полка с 30 августа по 1 сентября, где он оскорблял офицерский состав, обвиняя его в мародёрстве, мордобойстве, пьянстве и разврате, признало совместную службу… невозможной и постановило: просить начальство Дивизии о немедленном увольнении хор. Автономова из полка…»

Но одного лишь желания господ офицеров по нейтрализации «хор. Автономова» в новых реалиях было уже мало. Рядовые казаки 39-го полка стояли за любимого «хор.» стеной и прощаться с ним не собирались.

Богаевский взбешён. Он желает показать своим союзникам-офицерам, как нужно работать со словом. Будто бы забыл Митрофан Петрович, как он уже «блеснул» ораторским даром на «процессе» над Голубовым и обмишурился.

Богаевский приходит на очередное заседание Военного комитета в октябре. Там как раз происходят перевыборы членов комитета, и Митрофан Петрович хочет очернить Автономова здесь, на этом заседании, «проредить» его статусы, лишить одной из площадок для агитации.

Он осознал, наверно, что Автономов в этой ситуации отнюдь не простой подпевала, как казалось ранее. Достаточно было сложить вместе митинг Автономова в Усть-Белокалитвенной, его делегирование на Круг от 39-го полка, а затем и происшедшее на Круге, чтобы осознать: этот юнец – субъект значительный и даже влиятельный.

Богаевский рассудил так: Голубова политически изолировать не получилось, попробую пошатнуть позиции Автономова. Факт исключения его из членов Военного комитета, конечно же не означал сокрушительного и полного политического поражения бунтаря-хорунжего, но лишало его права на митинги войсках.

Помимо прочего, Митрофан Петрович мог решить прощупать Военный комитет. Почувствовать изнутри, чем дышат его представители и насколько они прочны в своей оппозиционности.

Готовы ли вы окончательно рассориться с Войсковым правительством? Зачем становиться совсем уж однозначными врагами, господа? Может, возможен компромисс? Голубова, как главную военно-революционную звезду, вы отстояли, может, есть смысл пожертвовать Автономовым? Хотя бы «для вида» …

И здесь Митрофан Петрович почти не ошибся.

Происходящее на том заседании было описано в крохотной статье «Вольного Дона» под названием «Пасху святят»:

«…Обсуждают вопрос: переизбирать Автономова или нет?

Представители 13 частей из 15 – против избрания…»

Вот оно – проявление благоразумия.

«13 частей из 15» – это немало. Пусть и речь здесь идёт о представителях частей только казачьих. Не случайно господина Богаевского называли «баяном» и «донским соловьем». Своим воркующим тенором и, как выражался агент Штирлица Клаус в «Семнадцати мгновениях весны», «логикой мышления», он мог убедить многих.

Реакция Автономова:

«…На Автономова протест чуть ли не половины съезда не произвел впечатления, и, по-видимому, на юношу ничего не производило впечатления…»

Интересно было бы понаблюдать за поведением «юноши» в тот момент. В чём проявлялось оно? В демонстративном чтении томика Гегеля во время гневных реплик оппонентов или в блуждающем взгляде, сопровождаемом рассеянной улыбкой и ленивым позёвыванием? Завсегдатаям разного рода заседаний прекрасно известно: когда объект выволочки ведёт себя так, будто обвинительные речи его не касаются, начальство бесится основательно. В некоторых случаях – до гневных слёз.

Это же происходит и с Митрофаном Петровичем.

Богаевский призывает Автономова не уклоняться от ответов, Автономов улыбается и говорит, что и не собирается уклоняться от них. Богаевский напоминает хорунжему о присяге и воинской дисциплине. На Войсковом Круге я выступал, как независимый политик, а не как военный, – парирует хорунжий. Тогда Митрофан Петрович напоминает оппоненту о его словах про «офицеров-мордобоев» и восклицает: «Вы клеветник, молодой человек!» Автономов якобы делает вид, что говорят не о нём.

В конце статьи автор, упорно продолжая называть заседание – «съездом», трагично заключает:

«…Здоровая казачья часть съезда отвергла Автономова, и, как инородное, болезненное начало, выкинуло за борт. Левый солдатский сектор проводит его в комитет… Представители 13 казачьих частей энергично запротестовали против… а пехота взяла и посадила им на голову… большевичка».

А теперь стоит задуматься: почему «нездоровая казачья часть» и «левый солдатский сектор» проголосовали за переизбрание Автономова в Военный комитет? Что повлияло на их решение? Неужто только плохое отношение к калединскому режиму и вызывающее поведение «большевичка», на которого «…ничего не производило впечатления»?

Думается, что нет. Особенно когда речь идёт о солдатском секторе.

Здесь, при отдании предпочтений, роль играют слова, отношение к аудитории и сами фигуры спорящих.

Воркующие «правильные» фразы о необходимости дисциплины и смелые прямые ответы о «мордобоях» и «мародёрах»; сутулость против гордой осанки; мутное мерцание стёкол пенсне, обращенного к бумагам против яркого блеска таких же стёкол, направленных в сторону людей; буржуазное философствование против окопной правды; казённая суровость против улыбки…

Что произведёт на солдат большее впечатление? За кого проголосуют солдаты, увидав и услышав, как недовольно гудят казачьи офицера на парня, что говорит звонким молодым голосом правду, ту самую, желанную окопную правду, которые слышали месяц назад простые казаки 39 полка, а теперь слышат они – солдаты, сидящие в столь представительном окружении.

«Не дадим парнишку в обиду!», – решат они и проголосуют как надо.

Планы Митрофана Петровича снова потерпели фиаско. И не только поражения на заседаниях Войсковом Круга и Военного комитета были тому причиной.

В октябре казаки 39-го Донского полка выдвигают Автономова делегатом на Третий Общевойсковой Казачий съезд.