Власть у Петровского отобрали без лишних церемоний.

На съезде Донскому областному исполнительному комитету ещё раз напомнили, что если российское правительство сейчас временное, то о постоянстве комитета тем паче говорить не приходится. Было принято решение о значительном урезании полномочий Комитета. Отныне работникам «временного органа» надлежало заниматься организацией общественного порядка в городах, подготовкой к выборам в Учредительное Собрание, а в остальном помалкивать и ждать созыва нового органа власти – Войскового круга.

До Петровского наконец дошло: от урезания полномочий до их лишения – один шаг, кресло из-под него вырывают силой, и хотя бы для вида нужно оказать сопротивление.

Донской областной исполнительный комитет подготовил резолюцию «Об отношении к Войсковому кругу», в которой упрекнул его организаторов чуть ли не в госперевороте. Документ был отправлен Временному правительству, но никаких решительных действий со стороны адресата не последовало. В Петрограде рассудили так: Область Войска Донского из состава России вроде как не выходит, против Временного правительства не протестует и поэтому, как будет называться власть: атаманской ли, республиканской, губернской, – по большому счету значения не имеет.

Вслед за Войсковым кругом в Новочеркасске возникает и Войсковое правительство. Принцип разделения властей в действии, чем не демократия? Однако жил сей принцип только на бумаге. По факту эти две самостоятельные властные ветви переплетались в одну: парламент формировал правительственный кабинет, а большие начальники из правительственного кабинета регулярно председательствовали на заседаниях парламента. И на переплетении ветвей этих мрачным вороном восседал атаман – боевой генерал, герой Луцкого прорыва, Алексей Максимович Каледин.

В день избрания, 18 июня 1917 года, под бурные аплодисменты офицеров, буржуа, казаков и мещан-горожан, на Соборной площади Новочеркасска Каледину была вручена древняя атаманская булава, и он был объявлен войсковым атаманом.

Есть несколько фотографий, запечатлевших этот момент. На них можно увидеть безграничную тоску на лице генерала. Да, булава в его руках. Но не поздновато ли размахивать ею? И не оказалась ли победа тех, кто вручал ему её, а после кричали на заседаниях Круга: «Дон для казаков!», пирровой?

К большому сожалению для крикунов, так называемых «неказаков» на Дону жило немало. Согласно переписи, проведенной накануне февральской революции, казачество там составляло 43 % от общего числа населения. Большинство же (57 %) были крестьянами и рабочими, которые ждали своих преференций от революции.

Ещё в мае 1917 года в Ростове-на-Дону прошел Первый областной крестьянский съезд. Основным его вопросом, понятное дело, стал вопрос владения землей. Земли здесь было много, и по идее – её должно было хватить всем, и крестьян крайне интересовала позиция властей по этому поводу.

Явившись на это собрание, Богаевский выступил с речью, мягко выражаясь, пространной. Он заявил, что казакам и крестьянам договориться будет трудно. Земля, сказал Митрофан Петрович, должна быть прежде всего у казаков, т. к. «обильно полита казачьей кровью»… А коренное крестьянство[11]… Ну, что – коренное крестьянство? С ним можно попытаться договориться… Как именно? Это вопрос для дальнейших дискуссий …Что же касается крестьян некоренных, современным языком выражаясь, недавно «понаехавших» – тут и вовсе дискуссия на века.

Крестьянский съезд озвученная перспектива не устроила. Митрофан Петрович покинул зал под недовольное гудение присутствующих. Крестьяне, подзуживаемые двумя эсерами: председателем – Сергеем Порфирьевичем Швецовым (уроженец Курска, один из первых народников России, а потом и социалистов-революционеров, ученый-статистик) и Георгием Густавовичем Боссе (москвич по месту рождения, преподаватель) приняли свой, «антиказачий» вердикт. Земля должна быть общей, провозглашалось в нем, землю у помещиков и прочих крупных землевладельцев необходимо отобрать и перераспределить между всем населением поровну: казак ли, коренной крестьянин, иногородний, – не важно; частной собственности на землю быть не должно.

Могли ли согласиться на такие условия Каледин и Богаевский? Конечно же нет. Признав землю общей, они бы оттолкнули от себя значительную часть зажиточных казаков, которые были их ядерным электоратом. Об отъеме земли у элиты тоже не могло идти речи, это означало бы конфликт с партией Народной свободы (кадетов), главными союзниками и убежденными приверженцами права частной собственности, да и вообще – конфликтом с собой.

Проблемами земельной реформы занимался видный член Войскового правительства Павел Михайлович Агеев. Работа затянулась на месяцы. Юрист, называвший себя социал-демократом, он долго бился над «компромиссным» проектом об отчуждении помещичьих, купеческих, офицерских и других крупно-земельных частных владений. И вроде как просматривалось там благо не только для казаков, но и для крестьян: земля, уверял Павел Михайлович, может быть отчуждена у означенных лиц и передана мужикам-землеробам. При всем при этом… Отчуждать владения можно будет только возмездно. Кто же их тогда выкупит? Отвечая на этот вопрос, Павел Михайлович растекался мыслью по древу. Не то сами крестьяне, не то крестьянам поможет Войсковое правительство. Обеспечивать при таком раскладе землей планировалось только коренных крестьян. А как же некоренные, иногородние?

Здесь Павел Михайлович и вовсе производил неуклюжие реверансы. Выступая на встречах с «выразителями воли некоренных крестьян» (Боссе, Швецовым и др.), он говорил о том, что пока иногородние могут найти себя в ремеслах и промыслах, а после, спустя несколько лет, «за хорошее поведение» их и вовсе могут принять в казаки. И тогда вопрос о земле для них отпадет немедленно, ведь главный тезис земельной политики калединского режима был неумолим – казаков обеспечиваем землей в первую очередь.

Все эти «пока» и «после» иногородних устроить не могли, как и «возмездное отчуждение» земли у помещиков не устраивало крестьянство коренное. Словоблудие, исходившее от Агеева и прочих членов Войскового правительства, привело к тому, что в достаточно короткий срок крестьяне Дона прониклись симпатией к большевикам. Большевики обещали делить землю просто. Поровну.

* * *

12 августа 1917 года, в Москве, в здании Большого театра, открылось Государственное Совещание, мероприятие, нужно отметить, странное. Россия вообще-то ждала другого «совещания» – Учредительного собрания, но оно постоянно откладывалось. Почему?

Керенский, на тот момент уже председатель Временного правительства, увещевал общество: Государственное Совещание – как бы репетиция Учредительного собрания, дефиле новых государственных идей, смотр лучших политических сил. И представители этих самых сил вторили ему, называя грядущее событие проявлением торжества истинно русской демократии.

Не разделяли восторгов только большевики. Они говорили прямо: Государственное (Московское) Совещание – не что иное, как политическая подтасовка.

«Развитие контрреволюции вступает в новую полосу, – писали представители ЦК РСДРП(б) в воззвании от 12 августа 1917 года, – от разгромов и разрушений она переходит к закреплению занятых позиций… Можно и нужно победить революцию, говорят контрреволюционеры… Причём нужно устроить так, чтобы одобрение дал сам „народ“, нация…

Как это провернуть?

Можно было бы ускорить созыв Учредительного собрания, единственного представителя всего русского народа, и спросить у него одобрения политики войны и разорения, разгромов и арестов, избиений и расстрелов. Но на это буржуазия не пойдёт.

Поэтому она добивается (добилась уже) отсрочки Учредительного собрания. Она, вероятно, будет и дальше отсрочивать его с тем, чтобы добиться, наконец, его полного срыва.

Но где же “выход”?

“Выход” в подмене Учредительного собрания “Московским совещанием”.

Собрать совещание из купцов и промышленников, помещиков и банкиров, членов Царской Думы и прирученных уже меньшевиков и эсеров с тем, чтобы объявить это совещание “общенациональным сбором”, добиться от него одобрения политики империализма и контрреволюции, переложение тягот войны на плечи рабочих и крестьян, – вот где “выход” для контрреволюции.

Контрреволюции нужен свой парламент, свой центр, и она его создаст.

Контрреволюции нужно доверие “общественного мнения”, и она его создаст.

В этом вся суть…»

Результат такого демарша был предсказуем. Большевиков, по решению ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, исключили из официальных членов делегации. Возможное присутствие представителей РСДРП(б) на Совещании не решало уже ничего ни для партии, ни для самого Совещания, ни для страны. К трибуне они выйти не могли, огонь революции в Большом театре был затушен.

Контрреволюция действительно создавала свой центр, свой парламент и нужное им общественное мнение. Генералы Алексеев и Корнилов, аксакалы царской Государственной Думы – Милюков, Гучков, Пуришкевич, Шульгин и прочие «охранители» под бурные аплодисменты вещали с трибуны об опасности анархии и большевизма, о необходимости урезонивания всех армейских комитетов, советов рабочих депутатов, о наведении железной дисциплины не только в армии, но и в обществе. Эти суровые требования как бы смягчались выступлениями попов и раскольников, промышленников и купцов, учителей, земских служащих, кооператоров и прочих представителей гражданского общества. Однако, несмотря на мягкость, никто из них не сказал о том, о чём мог сказать: о прекращении империалистической бойни, о соблюдении прав рабочего человека, нет. Порядок, консолидация общества.

«Левые» только успевали отбиваться от нападок с «правой» стороны. Даже представители солдатских и флотских комитетов не посмели заявить о необходимости закончить с бесполезным пролитием крови на фронте. «Комитеты солдат и матросов – не путь к анархии, наоборот, мы сплачиваем солдатскую и флотскую массу, когда их не могут подчинить офицеры», «дезертирство мы не приветствуем», «о прекращении войны речи никто не ведёт» – вот что они говорили. Не отличались какой-то яркостью и выступления меньшевиков – Церетели, Плеханова, Чхеидзе. Да, говорили о правах рабочих, о роли русской социал-демократии в Февральской революции, об опасности возможных репрессий против себя. Но всё это, на фоне бодрых и убедительных пассажей генералов и экс-думцев выглядело бледно, пассивная защита, лишь изредка – что-то похожее на контратаку, а так: сохраним Россию, объединимся, не допустим торжества большевизма.

Утром 15 августа на сцене Государственного Совещания возникает вернувшийся из эмиграции Пётр Алексеевич Кропоткин.

Что скажет великий анархист, неужели он не наведёт шороху, не призовет к углублению революции и свержению власти капитала? – припадают к страницам газет анархисты и другие поклонники гения революционной мысли.

Нет, не наводит. Старый революционер называет это совещание «Собором русской земли» и тоже проповедует… единение.

«…так вот, граждане, товарищи, – заявляет Пётр Алексеевич, – пообещайте же, наконец друг другу, что мы не будем более делиться на левую часть этого театра и на правую. Ведь у нас одна родина, и за неё мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы – правые и левые…»

Как говорится, занавес.

…Каледин выступает 14 августа. И ничего не предвещает критики со стороны. Какая может быть критика, когда самый главный русский анархист ничего не будет иметь против заданного Временным правительством направления?

Выступает Каледин не просто как атаман Области Войска Донского. Он представляет Совет Союза Казачьих войск, а значит – от имени всех казаков России говорит он.

Голос Алексея Максимовича звучит уверенно. Он начинает с того, что казачеству всегда было свойственно свободолюбие, никогда казаки не были крепостными, и поэтому революцией они не опьянены. Нет, не то, чтобы они против неё, просто для них в ней – ничего особенного, ведь они и так люди свободные, без всяких революций.

Далее Каледин поддерживает Корнилова, говоря, что комитеты в армии – не очень-то и хорошо, что у солдат и казаков должны быть не только права, но и обязанности, да и вообще… Время-то суровое, война, до комитетов ли? Дисциплины хотят казаки и её же хочет «израненная Россия». Спокойно, но решительно, Алексей Максимович подытоживает своё выступление, зачитывая Декларацию казачьих войск, где всё вышесказанное выстроено чётко и лаконично…

Проходят сутки.

И вечером 15 августа, когда дело чуть ли не идёт к закрытию, председательствующий Керенский объявляет:

«Представители продовольственных комитетов и представители кооперативов часть своего времени предоставили представителю казачьих войск Всероссийского Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов есаулу Нагаеву».

Мало кто обратил внимание, что Керенский, неловко выразившись, подарил Совету казачьи войска, но объявление нового оратора, совершенно вне регламента, выразило бурное негодование в офицерской ложе: он не делегат от войск, дескать, с какой стати? В ответ на возмущение из левой ложи прозвучало: «Он больше, чем представитель, потому что он народный представитель».

Нагаев решительно занимает кафедру и обрушивается с беспощадной критикой на вчерашнюю речь Каледина, разбирая её «по косточкам».

Главный упрек оренбуржца состоит в том, что Алексей Максимович не имел морального права выступать от имени всех казачьих войск, хоть и является представителем Совета их «Союза».

Во-первых, в этом Союзе нет уссурийцев и забайкальцев. Во-вторых, фронтовое казачество представлено в Союзе казачьих войск чрезвычайно слабо, в-третьих, несколько полков вынесли резолюции, резко Союз осуждающую…

«…не введены ли инициаторы зачитанной генералом Декларации в заблуждение? – задается вопросом Нагаев. – Не действуют ли за их спиной какие-то посторонние силы, чтобы, натравив казачество на народ, в крови Варфоломеевской ночи потопить и революцию, и свободу? И если такие силы есть, а они определенно есть, заявляю: не ошибитесь, рядовое казачество за вами не пойдёт, рядовое казачество, не забывшее опыта 1905 года, не пойдёт против народа…»

Во всем Большом театре – оживление. Офицеры негодуют. «Левые» аплодируют. Кто-то вопит: «Немецкие марки! Немецкие марки!»

Речь Нагаева изумила большинство присутствующих. Им ведь известно было о казаках самое общее: осколок прошлого, олицетворение царизма, нагаечники, каратели… И тут, тот самый нагаечник (какое причудливое совпадение обзывательства и фамилии!) поведал этим господам о том, что казакам живется не так уж и сладко. Что их свободы, оказывается, тоже ограничивают.

«…Казачьей старшине выгодно удержать сословные кастовые привилегии, – объяснил он, – а трудовому казачеству выгодно устранять сословные ограничения. Кто был бесправнее казака при самодержавии? Его дутые, фиктивные привилегии не окупались тяжёлой справой за свой счет, бесконечной службой и чертой оседлости. Это только у казаков и евреев была черта оседлости. Так почему казачество должно идти разными дорогами с русскими народом? Почему его вы натравливаете против Советов?.. Если вы требуете распустить Советы, то прежде всего вы должны потребовать роспуска Совета Союза Казачьих войск…

Аплодисменты.

Министр-председатель. – Ваше слово кончено. Председатель продовольственного комитета рабочей партии Капцан».

…Один из новочеркасских журналистов назовёт этот инцидент расколом в среде казачества. И хотя раскол официальный состоялся ещё в марте, на Первом общевойсковом казачьем съезде, с уходом части делегатов на Шпалерную, 28, но это всё же было дело «семейное», «междусобойчик». Сейчас же вся страна узнала о том, что казачество – не есть монолит, что существуют «трудовые» казаки и «верхушка», и царит меж ними вражда. Узнала, благодаря речи Нагаева, напечатанной в газетах.

В глубокой печали уехал он. «Какое право вы имеете говорить от лица всех казаков? Рядовое казачество не пойдёт с вами…» Дерзкий упрёк в нелегитимности не так уж был и страшен сам по себе… Демократия, свобода слова и мнений, ладно… Однако этот упрёк тащил за собой больной для атамана вопрос: все ли его казаки думают так, как он? Вот в чём крылась опасность. Ведь и у него, атамана Каледина, на Дону тоже есть свои «Нагаевы». И слушают их станичники. И чаще нужно выходить на балкон Атаманского дворца… Может, он увидит чуть в стороне толпу и услышит гром аплодисментов… Не в свою, к сожалению, честь.