В 1938-м, спустя год после смерти Г. К. Орджоникидзе, будет опубликован очерк его супруги – «Боевые дни».
То были воспоминания-«вспышки» о жизни Серго в Петрограде и Царицыне, на Кубани и Тереке, в Тифлисе и Баку. Они открывали большой сборник, написанный разными женщинами. Назывался он «Женщина в гражданской войне: эпизоды борьбы на Северном Кавказе и Украине в 1917–1920 гг.» Туда же вошёл и материал Резаковой – «В горах Кавказа».
Проходит год. И очерк Зинаиды Гавриловны превращается в книгу, в полноценную биографию мужа – «Путь большевика. Страницы из жизни Г. К. Орджоникидзе». Долгие годы именно эта книга будет главной и наиболее известной «летописью» событий на Северном Кавказе 1918–1919 годов.
Вместе с тем, «благодаря» её частым переизданиям, произойдёт небольшая путаница, имеющая прямое отношение к нашему герою. В различного рода справочники, энциклопедии и другие источники прокрадётся ошибка, сократившая Автономову жизнь аж на два месяца. «Умер от тифа в феврале 1919 года» – можно прочитать сейчас везде: и в интернете, и в библиотеке. Более того, имеется даже конкретная дата – 2 февраля 1919 года!
Путаница нарастала постепенно. В первом издании «Пути большевика» Зинаида Гавриловна напишет: «Автономов… честно сражался с белыми и погиб в дни отступления в горах Ингушетии». Затем, десятилетия спустя, в переизданиях, среди слов о смерти появится «февраль 1919», что никак «не бьётся» с воспоминаниями Резаковой, Дьякова, Тасуя, а также с тем, что написала сама Орджоникидзе про тот поход. Автономов ушёл из жизни не раньше 20-х чисел апреля. Процитирую другой абзац из книги Зинаиды Гавриловны:
«Три дня Серго и его спутники пробыли в ауле, похоронили Автономова и двинулись дальше… В конце апреля Серго покинул аул Пуй и через Хесувретию (аул Амги) нелегально пробрался в Тифлис».
Как могла произойти эта путаница с февралём? Остается только догадываться.
Десятилетия и память могли сыграть с автором дурную шутку. Или что-то напутали редакторы, а Зинаида Гавриловна не доглядела.
От этого, впрочем, книга не перестаёт быть ценной для нас. И ценна она не только тем, что в ней зафиксировано участие Автономова в боях за Владикавказ. В ней нет ни одного худого слова об Автономове, даже когда речь шла об его конфликте с Кубано-Черноморским ЦИК. А это было важно тогда, в конце 30-х. В те годы у него, давно ушедшего из жизни, хватало недоброжелателей.
То малое, что написано было об Автономове, можно разделить на две группы: плохое или критичное (это касалось событий на Кубани); хорошее, но ничтожное по объёму (события на Дону и Тереке).
Лишь в 90-е и нулевые была предпринята попытка написать о нем что-то отдельное, многостраничное со знаком «плюс». Здесь стоит выделить книги «Дорога чести» Александра Евгеньевича Берлизова и «Мятеж главкома Сорокина» Николая Дмитриевича Карпова. Но несмотря на крупные, по сравнению с написанным ранее, массивы информации об Автономове, что есть в этих книгах, биографиями их не назовешь. Не весь его путь там отслежен. К тому же вторая книга, как видно из названия, посвящена Сорокину, и Автономову в ней отведена пусть и большая, но всё же одна глава.
Попытка написать биографию Автономова или хотя бы собрать для неё материалы, была предпринята почти на полвека раньше. И предпринял её хорошо знакомый нам Павел Степанович Гуменный.
В 1920 году, в Советской России была создана Комиссия по истории партии (большевиков. – С. П.), которая получила сокращённое название «Истпарт».
Это учреждение занималось сбором и научной обработкой материалов, касающихся не только деятельности большевистской партии, но и всего, что касалось Октябрьской революции, Гражданской войны[58]. В отделениях Истпарта (а они были не только в Москве и Ленинграде) часто проводились заседания, куда приглашались живые свидетели событий. Павел Степанович был одним из них. И он не только выступал, он писал свои, назовем их так, мемуарные справки и исправно сдавал их в отделения Истпарта. Писал он, понятное дело, о событиях на Кубани, и Автономова при этом вспоминал нередко.
Однако настоящий литературно-исследовательский взрыв у Павла Степановича случился ближе к середине тридцатых, когда в его руки попались две работы И. П. Борисенко: «Авантюристы в гражданской войне на Северном Кавказе в 1918 году» и «Советские республики на Северном Кавказе в 1918 году». То, что было написано в них об Александре Исидоровиче, Гуменный счёл мерзким пасквилем.
Было что-то и положительное, конечно, но сам факт зачисления экс-главкома в «авантюристы», а также полное оправдание позиции Кубано-Черноморского ЦИК не могли не возмутить Павла Степановича. И по той бурной деятельности, что он развернул, складывается впечатление, что борьба за «обеление» (как бы странно ни звучало это в отношении красного командира) Автономова стала главным делом его жизни.
Борьба развернулась на десятилетия, местами напоминая детектив.
…Гуменный купил две тетради. 90 страниц каждая. Каллиграфическим, убористым почерком бывший политический коммисар начал заносить в них свои воспоминания. Писал он так несколько месяцев, и количество чистых страниц уменьшалось стремительно.
В какой-то момент ему пришла в голову мысль: того, что помнит он сам, для книги будет мало. Он приобретает ещё одну толстую тетрадь, берёт на работе отпуск и отправляется в путешествие по тем местам, где разъезжал в своем бронепоезде Автономов.
Гуменный заглянул во Владикавказ. Поработал в отделении Истпарта. Ему посоветовали посетить Тбилиси, туда передавались какие-то важные материалы. В них что-то может быть и об Автономове.
Как только Павел Степанович ступил на грузинскую землю, его постигла первая неудача. Какой-то грузинский полковник, как утверждал, Гуменный, отобрал у него тетрадь, пообещав изучить и вернуть почтой. Грузин заверил его, что потолкует с кем надо, выбьет из кого надо разрешение на знакомство с архивами и ему сообщит. Несолоно хлебавши исследователь вернулся в Краснодар. Полковника с тех пор он не видел. Тетрадь канула в Лету.
Тогда Гуменный решил, что сначала надо издать то, что уже написано, а потом заняться остальным.
«Не зная, к кому обратиться за консультацией, – рассказывал о своей издательско-литературной эпопее Гуменный, – иду в горпарткомитет. Меня направляют в каб. № 7, к т. Фомину, который сочувственно выслушал, честно порекомендовал зайти в каб. № 10… Лучше будет, если вы обратитесь в краевое книгоиздательство к т. Далада, а попутно зайдите в редакцию газеты „Большевик“, в культотдел к т. Устименко. Прихожу к т. Устименко. Он так сочувственно отнесся к моей просьбе…»
Иногда кажется: неоднократно упоминая о сочувствии, Павел Степанович горько шутит. Повидавший многое, он впервые столкнулся с литературным процессом, познав самые отвратительные его «традиции», что живы по сей день.
С ним вежливо беседовали. Его просьбам «сочувствовали». И при этом неустанно гоняли по кабинетам и редакциям. Его, участника Гражданской войны, что вышел из неё с нервным расстройством, которое вынуждало Павла Степановича (по его же признанию) периодически становиться пациентом психиатрии.
Скитания по редакциям окончились «классикой», хорошо знакомой большинству начинающих авторов. Ему отказали.
«Ни я, ни кто другой, – заявил редактор очередной газеты, – не согласится затрачивать времени на читку чужих рукописей, не отпечатанных на машинке».
И добавил:
«…Ваш материал имеет историческую ценность, но поскольку он представляет из себя фотографию событий 18 г. без художественного оформления, нам он будет не по адресу».
Глубоко раздосадованный и оскорблённый, Гуменный перепечатал свои рукописи и оформил их в виде пространных писем Г. К. Орджоникидзе. Помимо хроники кубанских дней Автономова, в них содержались размышления о «предательстве» Сорокина. И это было смело не только потому, что он фактически призывал «понять и простить» Ивана Лукича. В «письмах» нет-нет да всплывала фигура Троцкого без всякой критики в его адрес, хотя этот товарищ в 30-е однозначно уже считался не товарищем Советской власти, а её врагом.
Вот, к примеру, фрагмент о разговоре Троцкого с Яном Полуяном, вызванным в ставку после убийства Сорокина. Этот разговор Гуменный описывал со слов бывшего члена РВС Северо-Кавказской республики П. А. Фарафонова, с которым беседовал в Сочи[59]:
«…Никто не знал о телеграмме Троцкого на имя Яна Полуяна, где требовалось… привезти в ставку Сорокина… Когда я сидел в приёмной главного штаба, личный секретарь Наркомвоенмора обошёл приёмную… Окончив обход, секретарь объявляет: „Товарищ Полуян! Вас просят!“
Открыл дверь, не успел переступить порог кабинета, как к нему уже посыпались с быстротой пуль пулемёта слова…:
„Так что же вы сделали? Знаете ли вы, что убили талант-самородок?!“
…И Полуян говорит:
П. „Сорокин расстрелян не нами, а командиром Высленко…“
Т. „А кто выполнил (видимо, опечатка, «вынес» имелось в виду. – С. П.) решение об его уничтожении?“
П. „После неподчинения Сорокина Советской власти и после уничтожения представителей правительства… мы другого решения вынести не могли“.
Т. „А вы подчинились Советской власти, когда мы требовали представить живыми Радко-Дмитриева, Рузского и др. генералов, которых мы ценим сейчас на вес золота?“
П. „Но ведь мы для успокоения умов на террор должны были ответить террором, что и сделали“.
Т. „Дураки! Вы не понимаете ни смысла, ни цели террора. Вам надо было взять никчемных двух-трёх лиц, открыто расстрелять. Вот вам нравоучение и эффект. А вы и здесь плетёте лапти, вместо пользы революции делаете её нашим врагом…“»
В итоге деятельности Полуяна и всего Северо-Кавказского ЦИК автор даёт такую оценку:
«…приходится согласиться, может быть и не друг революции, но и не дурак сказал: „Политику вести, не м…ми т…ти“»
…Увы, так и не осталось выясненным: ознакомился ли товарищ Серго с посланиями Гуменного? Письма, повторюсь, носили пространный и сумбурный характер. Это был крик души: «Автономов – не авантюрист, а герой Гражданской войны! Вы же не можете не помнить его, он умер на вашей бурке!», «Давайте пересмотрим роль Сорокина!», но дальше воспоминаний и эмоций дело не шло. «Крик души» не имел конкретики. Чего именно хотел Павел Степанович? Оправдания старых друзей? Написания книги? Критики работ Борисенко?
В 1937-м Г. К. Орджоникидзе ушёл из жизни. Ответа Павел Степанович не получил, и активность его, казалось бы, кончилась.
И вот, наступили 50-е – время реабилитаций и разоблачения «культа личности» Сталина. Автономов врагом народа не был, и к Сталину Гуменный относился положительно, однако «разоблачительная активность» и желание многих граждан оправдать репрессированных родственников вызвали большую бурю в обществе. Люди писали в ЦК, обращались в Верховный суд, взывая о помощи, и зачастую добивались нужных им результатов. Под этот «шумок» Павел Степанович снова решил попробовать восстановить доброе имя Автономова.
Первым делом он написал письмо в Грузинский филиал Института марксизма-ленинизма и попросил найти его тетрадку, отобранную в начале тридцатых таинственным полковником. Ему ответили, и вряд ли ответ порадовал его. На бланке, где буквы русского алфавита соседствовали с грузинскими, создавая впечатление причудливой вязи над ровными карнизами, ему лаконично и по-русски сообщили: «В материалах Партархива нет ваших дневников-воспоминаний».
Тогда же Павел Степанович обратился в Украинский филиал. Там он запросил документы о Казачьем съезде, что происходил в Киеве в октябре 1917 года. «Нет таких документов», ответили ему.
При этом общение с руководством Института марксизма-ленинизма в Москве проходило куда конструктивнее.
Известный историк, профессор Сергей Фёдорович Найда не просто состоял с Гуменным в длительной переписке, но оказал конкретную помощь. Он познакомил его с историком Израилем Менделеевичем (Эммануиловичем) Разгоном, вывел на музейных работников Владикавказа, нашёл адреса старого товарища по «левой группе» – Прокофия Иосифовича Поздеева и того самого Вани Сироткина (Ивана Степановича), что был одним из адъютантов Автономова до конца мая 1918-го.
В архиве Краснодарского края хранится переписка Гуменного со многими, и письма Сироткина, пожалуй, самые трогательные в ней:
«Дорогие Елена Борисовна (супруга Гуменного. – С. П.) и Павел Степанович!.. Вчера, 24 апреля получил вашу открытку… Минуло 40 лет, как мы потеряли друг друга, и вот, до нынешнего дня, не знали, кто где живёт. Я не мог спокойно, без волнения читать вашу открытку. У меня от радости невольно катились слезы из глаз. Злой рок, но мне также говорили, что Вы погибли в огне революционной бури на Северном Кавказе. Слава Аллаху!.. Теперь мы с Вами пару десятков лет ещё проживем».
С неменьшей теплотой, конечно, вспоминает он и о бывшем главкоме:
«…Вы ведь знаете, как я уважал и любил и вас обоих, и Александра Исидоровича Автономова… Вечная память и вечная слава Первому Главнокомандующему революционными войсками на Северном Кавказе, Александру Исидоровичу Автономову. Он свои знания, совесть и честь, энтузиазм и волю возложил на алтарь революции и погиб за рабочее дело, за Советскую власть. Ещё раз, вечная память и слава дорогому, незабвенному Саше…»
Последнее предложение позволяет лишний раз заметить, что Автономов подчёркивал своё «главкомство» на официальном уровне, но в ближнем его окружении никакого высокомерия не было.
«О Кате и Сереже, – продолжает Сироткин, – ничего не знаю, где они и что с ними стряслось, для меня покрыто мраком. По некоторым данным, в начале 20-х годов Катя якобы жила где-то на Северном Кавказе, а Сергея расстреляли белогвардейцы. А он ведь был ещё мальчиком, как Вы знаете…»
Факт расстрела Автономова-младшего ни подтвердить, ни опровергнуть нельзя. Что же касается Екатерины Исидоровны, то не только «некоторые данные» Сироткина подтвердились. Нашлись и другие сведения, очень интересные.
Вот что написано в личном деле экономиста хлебно-фуражного отдела Народного комиссариата внутренней торговли СССР Е. И. Автономовой: «1925 г.»
Графа «Служили ли» одной из анкет – «В Красной гвардии на Северном Кавказе с… 18 по 19 г. И с 01.01.20 г в 9 Армии».
В другой анкете дела Екатерина Исидоровна уточняет места службы – «Главный штаб, сотрудница секретно-оперативной части и санчасти» в Северо-Кавказской Красной армии (11-й) и «сотрудница клуба авто-части по линии культ-просвета 9 Красной Армии».
Но гораздо больше информации о 1918–1919 гг. содержится в другом личном деле Автономовой, которое велось в 40-е годы в Ленинграде, в Куйбышевском райкоме ВКП(б), когда она работала председателем правления кондитерской артели «Аврора».
«…В апреле месяце 1918 года, – писала она в своей автобиографии, – ушла из родного города с Красной Армией в г. Ростов, откуда переехала к брату Александру, бывш. тогда главнокомандующим Северо-Кавказ. Армии. В этой армии, кроме меня, были два брата и сестра. В армии я была санитаркой при Санитарном поезде и при броневике во Владикавказе. При отступлении братьев в горы с группой т. Орджоникидзе, я вынуждена была остаться в Грозном…»
Выходит, что после того, как Сергей и Екатерина были освобождены из-под ареста по сорокинскому делу, не только Сергей уехал к Александру, но и она, Екатерина. И вместе с Сергеем она служила на бронепоезде старшего брата с ноября 1918 года по февраль 1919-го. Когда же бронепоезд в феврале прорвался на Сунжу, и образовалось два фронта: сунженский и грозненский, Александру, понимающему, что Сунжа скоро падёт и весьма вероятна опасность погибнуть, замерзнуть или умереть от тифа в этих горах, удалось уговорить сестру отправиться вместе с Гикало в Грозный.
Победы в те дни в Грозном, как известно, достичь тоже не удалось, отряд Гикало был разбит, и Екатерина вынуждена была остаться на полулегальном положении в городе. Через некоторое время она «перекочевывала в Тихорецкую, Батайск, Мальчевскую (ныне находится в Миллеровском районе Ростовской области. – С. П.), где приходилось скрываться от белых у рабочих – сторонников Совет. власти. С приходом Красной Армии I/XI—19 г. на ст. Мальчевскую… я вступила в Красную Армию, где проработала до 20/V-20 г., и с приходом этой части в родной город Новочеркасск, я там осталась и вступила кандидатом в РКП(б)…»
В этой же автобиографии проясняется судьба родителей. Исидор Павлович и Елизавета Ивановна вынуждены были в 1918 году остаться на Дону, т. е. на территории белых, и жили на иждивении у своих дочерей Нины (будущей Сербич) и Елены. Мама умерла в 1919-м, папа – в 1932-м. До 1925-го отец точно с Екатериной, потом возможно, и с кем-то из других дочерей, т. к. с середины двадцатых Кате пришлось работать в разных точках страны.
Пока же она продолжает семейные педагогические традиции. С августа 1920-го по декабрь 1921 года она заведует школьным подотделом Народного образования Донской области и школьно-клубными секциями Губкома. В 1920-м её принимают в партию.
Шесть месяцев Автономова работает в Харьковском губернском отделе народного образования заведующей отделом, затем перебирается в Москву, заканчивает курсы в Институте народного хозяйства института им. Плеханова и приступает к работе экономистом.
Одна из последних страниц первого личного дела – выписка из приказа по Народному комиссариату внутренней торговли СССР от 23 июля 1925 г.:
«…Т. Автономова, экономист хлебо-фуражного управления откомандировывается для работы в порядке мобилизации на Северный Кавказ в счёт „1000“…»
Там, на Северном Кавказе ей придётся потрудиться по партийной линии в одном из мест суровых боев брата Александра: в 1925 и 1926 годах Екатерина Исидоровна – член пленума Окружкома РКП(б) станицы Слепцовская.
…О Сорокине в личных делах ею не написано ни слова. Причины тому ясны. Но пробегая глазами по сухим и лаконичным ответам анкеты первого личного дела, можно прочувствовать тоску от пережитого, хотя и строит человек светлое советское будущее: «семейное положение» – «сейчас одна»; «состояние здоровья» – «острая неврастения».
Положение «сейчас одна» в 1925-м изменилось. Екатерина Исидоровна вышла замуж за коллегу-экономиста Ивана Георгиевича Топузиса. После командировки в Северный Кавказ они работали в Луганске, Свердловской области, и в 1931 году осели в Ленинграде.
В 1938-м Топузис был арестован по обвинению в антисоветской деятельности (обвиняли в «троцкизме»), в заключении умер, в 1957-м его реабилитировали.
Как и у брата, своеобразные отношения сложились у Екатерины Исидоровны с Советской властью. Она, Советская власть, то приближала её к себе, то отталкивала. Но не давала упасть. Протягивала в нужный момент руку.
В 1939 году Екатерину Исидоровну привлекают к уголовной ответственности. Её, преданную коммунистку, что помимо деятельности профессиональной, около двадцати лет занималась разъяснительной и пропагандистской работой, осуждают за оказание материальной помощи осуждённому по ст. 58 УК РСФСР Топузису И. Г. В чём она именно выражалась? В передачках осуждённому мужу? Посылках? Это уже не так важно.
Вскоре Автономову амнистируют, и от совершенного «преступления» остаётся лишь строгий выговор в личном деле.
С 1941 года Екатерина Исидоровна – председатель правления той самой артели «Аврора». Даже во время Великой Отечественной войны, во время блокады Ленинграда, артель работала бесперебойно.
Несколько выдержек из характеристики Е. И. в 1944-м:
«…работает в артели с 1936 г. …с 1939 председатель Культсовета; с августа 1941 избрана председателем правления.
…По своему масштабу артель „Аврора“ является одной из крупных… с производственной программой в 2 миллиона руб. в месяц, которая выполняется от 115 до 120 % ежемесячно.
Несмотря на территориальную разбросанность производственных точек, тов. Автономова… смогла сконцентрировать работу так, что знает состояние и производство каждой точки…
В тяжелых условиях блокады города артель не снизила свои темпы работы, не имея сырья для основных видов продукции, гибко переключаясь на различные производства не своего профиля, используя иногда отходы сырья, перерабатываемого в пищевую продукцию для населения Ленинграда.
…Тов. Автономова обладает заслуженным авторитетом среди массы артельщиков, единогласно избрана в состав правления, которое возглавляет. Лично участвует в восстановлении города… Награждена медалью „За оборону Ленинграда“[60] и значком „Отличник промкооперации“…»
В том же 1944-м стремление не снижать темпы производства оборачивается для неё крупной неприятностью. Екатерина Исидоровна идёт на производственную хитрость, желая выполнить план. Она экономит на сахарине, не докладывая положенное количество в пирожные. А несколько её подчиненных (Барштейн, Рейнгольд, Топорская, Шавров) вместо того, чтобы сохранять сэкономленный сахарин, начинают нелегально торговать им, расширяя преступную сеть своих связей до самой Москвы.
Органы распутывают этот клубок спустя год, дело расследуется быстро, и в августе 1945-го рассматривается Военным трибуналом войск НКВД Ленобласти. Барштейна, Рейнгольда, Топорскую и Шаврова приговаривают к 10 годам лишения свободы каждого, без поражения в правах, с конфискацией имущества.
Автономовой дают 5 лет без поражения в правах, но в приговоре оговорено, что данную меру наказания надлежит считать условной с испытательным сроком на 2 года. Смягчение обусловлено «конкретными обстоятельствами дела», во внимание также принимают «личность осуждённой Автономовой, положительную характеристику вышестоящих руководителей, и что на её иждивении двое детей».
Приговор Екатерина Исидоровна не оспаривает, вина ей признана полностью. Ничего Автономова не имеет и против должностного понижения: с августа 1945-го она – не председатель правления артели, а снова председатель её культсовета. Беспокоит Автономову другое – исключение из партии.
Два раза собирается партийная организация артели «Аврора». Екатерина Исидоровна, упирая на свой партийный стаж, на верность «делу Ленина – Сталина» и на то, что в совершённом ею деянии не было корысти, просит не исключать себя из рядов ВКП(б). Партактив, который когда-то поддерживал её во всем единогласно, разделился на две части. Одна половина предлагала ограничиться строгим выговором (кто-то даже заметил, что уменьшение количества сахарина в пирожных не повлияло на их качество и вкус), вторая – потребовала исключения, и её исключают. Второе собрание происходит в сентябре. Результат – тот же.
Тогда Автономова обращается в вышестоящую партийную организацию.
«Тов. Автономова Е. И., – написано в протоколе заседания бюро Куйбышевского райкома ВКП(б) от 16.10.1945, – за совершенный проступок заслуживает исключения из рядов ВКП(б), но учитывая положительную характеристику парторганизации и хорошую работу на производстве в период всей её хозяйственной деятельности, – решение парторганизации отменить…»
В фонде Гуменного переписки с Екатериной Исидоровной нет, а жаль. Сестра могла бы много интересного рассказать об отроческих и юношеских годах брата, да и не только о них.
Борьба за светлую память Автономова тем не менее не утихала и толкала Павла Степановича в разные стороны, что мешало концентрироваться на главном, на сборе биографических материалов.
Гуменный всё ещё горел идеей довести до конца своё расследование в отношении Борисенко и доказать, что «авантюризм» Автономова – ложь.
Павел Степанович узнал, что Борисенко проживает в разных городах: то в Ростове-на-Дону, то в его родном Краснодаре. Выяснил, что в 20-е и в 30-е его причисляли к «левым коммунистам», потом – к «троцкистам». И привлекали по «политической» статье, но вскоре выпустили, после чего он поменял фамилию на «Чугунов». Долгое время вёл он себя тихо и никаких работ не писал. Но когда грянула «хрущевская оттепель», Борисенко-Чугунов снова взялся за старое.
В 1956-м, по своим «агентурным каналам» Гуменный получил ценнейшие данные: сейчас этот гражданин находится во Владикавказе, проживает у некоей дамы по фамилии Трубникова, часто захаживает в музей Кирова и Орджоникидзе, бродит по редакциям города, желая переиздать своих «Авантюристов…»
Павел Степанович настолько разнервничался, что в одном из писем, адресованных в этот музей, потребовал провести в квартире Трубниковой обыск и все рукописи Борисенко изъять.
«К величайшему сожалению, мы не имеем прав просить соответствующих органов произвести обыск…» – ответили ему представители музея, но… всякие контакты с Борисенко прекратили, а также на всякий случай передали работникам местных СМИ и изданий: никаких трудов этого гражданина издавать не надо.
Благодаря кипучей энергии Павла Степановича обратили внимание на книги Борисенко и в столице. Тот же Найда «доложил» Гуменному, что и «Авантюристы…», и «Советские республики…», изданные в начале 30-х, изучены ещё раз. Никакого научного интереса они не представляют. Переизданий не будет!
Откликнулся наконец на письма Гуменного историк Разгон. Произошло это в 1960 году.
Выпустивший в своё время несколько работ о Гражданской войне на Северном Кавказе, а также о деятельности С. М. Кирова и Г. К. Орджоникидзе, Разгон занимался теперь исследованиями настроений сибирского крестьянства в период «красно-белого» противостояния, проживая в Томске.
Но то, что он получил от Гуменного, заставило его вспомнить прошлое и вспомнить не без интереса. «Почему вы, живущие в Краснодаре, до сих пор не набьёте этому путанику Борисенко морду?» – чуть ли не с этого вопроса начал своё письмо уважаемый историк.
В другом письме Разгон назвал Автономова «нашим советским человеком» и выдал ему такую характеристику: «…Он был подлинным революционером, был с большевиками, сражался вместе с ними и признавал их руководство. Я уверен, останься он жив, он был бы коммунистом и крупным военным работником и позже. Не так просто казачьему офицеру идти против своих, связать свою судьбу с теми, кто боролся за власть Советов. Кое-где, как интеллигент, он мог совершать ошибки, но кто их в те годы не совершал…»
Единственное, в чём разошлись они, так это в оценке Сорокина и его влияния на Автономова. Гуменный соглашался – Сорокин определённое влияние имел, но оно определяющим не было, главные решения главком принимал сам. Разгон настаивал на противоположном – Александр Исидорович полностью был «под Иваном Лукичом», отсюда и конфликт с Кубано-Черноморским ЦИК. Павел Степанович намекал: внимательнее нужно подходить к Сорокину, там не было антисоветского умысла чистой воды. Сорокин – авантюрист и враг, парировал учёный, другого мнения быть не может.
По всей видимости, письменный их диалог согласием не увенчался, и со временем интерес Разгона к личности Автономова угас.
Куда больше повезло Павлу Степановичу с другим сибиряком тремя годами ранее.
В июле-августе 1957 года он получает письмо от литератора Василия Ивановича Балябина, которого со временем назовут «забайкальским Шолоховым»:
«Уважаемый Павел Степанович, здравствуйте!
Пишет Вам писатель-сибиряк Василий Балябин. Дело в том, что я работаю в данный момент над романом „Забайкальцы“…»
Далее писатель сообщает, что в Москве он повстречал своего земляка, П. И. Поздеева[61], который рассказал ему об Общеказачьем съезде в Киеве и Новочеркасске. Это событие стало одним из эпизодов романа, и поэтому, уведомляет писатель, Гуменный и Автономов вводятся в роман, как персонажи.
«…Кстати, что Вам известно о судьбе руководителя „левой группы“ хорунжего Автономова? Жду Ваш ответ…», – так заканчивается это послание.
Роман-эпопея Балябина вышла в 1959 году. Благодаря разгоревшимся чувствам Павла Степановича или писательской фантазии самого автора, Автономов там получился слегка круче, чем был в жизни. Вместо невысокого и худенького в очках хорунжего, читатель видит «боевого рубаку-офицера». При этом реальную особенность характера Александра Исидоровича писатель уловил и воспроизвёл точно. Из-под его пера выпрыгнул и приземлился на страницы книги офицер «из тех, кого любят казаки, но не всегда жалует высокое начальство». Спустя шестьдесят с лишним лет можно уточнить: «и белое и красное».
Сопереживал исканиям Павла Степановича и человек с неожиданной, казалось, стороны – бывший заместитель наркома по морским делам, участник потопления Черноморского флота в Новороссийске, И. И. Вахрамеев. После пары-тройки писем он выслал ему сборник «Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи» 1956 года выпуска. В нём несколько раз и в положительном ключе был упомянут Автономов.
Какие-то фотографии, статьи и календари с историческими событиями отправлял Сироткин. Продолжал делиться нужными контактами профессор Найда.
Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы довести дело до конца.
Возраст и всё сопутствующее. Из переписки с Сироткиным видно: оба часто болели, болели их жёны. Смерть уже топталась за спинами этих старых бойцов. А она, как известно, может махнуть своей косой неожиданно.
Павел Степанович умер в 1962-м, в возрасте 74 лет.
Всё, что он писал об Автономове, было разослано им по разным архивам. Книги не вышло. Он в какой-то момент перестал замахиваться на книгу, пожалуй. Гуменный просто отдал долг светлой памяти друга, до последних дней своих веря в то, что на труд его обратят внимание.
И память о честном и преданном Революции казаке Автономове воскреснет.