Александру Исидоровичу в том бою не довелось сложить свою голову, он не был даже ранен. Зато тиф всё наглее вступал в свои права. Силы бывшего главкома иссякали.

…Защитники Ассиновской в основном отступили в Ингушетию, кому-то пришлось уйти в Чечню. Не во всех чеченских аулах их приняли гостеприимно. Деникинцы быстро наладили контакты с контрреволюционной верхушкой, и те требовали от горцев разоружения и ареста красноармейцев. Простые чеченцы не хотели делать этого, и тут же становились объектами репрессий.

Атагинский национальный совет, например, делилась своими воспоминаниями супруга Орджоникидзе – Зинаида Гавриловна, объявил о создании «комитета по очищению Чечни от большевиков». По его приказу были вырезаны «более десятка аулов».

Ближе к концу февраля Автономов, Дьяков, Тасуй и другие защитники Ассиновской встретились, наконец, с Орджоникидзе. Произошло это благодаря Асланбеку Шерипову, который смог толково организовать работу по розыску красноармейских отрядов, рассеянных в горах. По большей части эти отряды направлялись в селение Мужичи или Мужичье, как многие его называли тогда.

Серго рассказал им, как 11 февраля шкуровцы взяли Владикавказ, а примерно за сутки до этого началась эвакуация из города советских работников и их семей. Несколькими группами они ушли в Ингушетию, рассредоточившись по разным селениям, и теперь Орджоникидзе собирал их, чтобы переправить в Грузию.

«По плану Серго, – объясняла эту идею много лет позже жена его, З. Г. Орджоникидзе, – мы должны были пробраться в Тифлис, чтобы через подпольный краевой комитет большевиков организовать переправку оружия».

Не так просто это было сделать: деникинцы объявили охоту на «комиссаров», обещая за их головы большие деньги. Тем более что там были «комиссары» не только в идеологическом смысле этого слова. Наркомы Бутырин, Фигантер, Махарадзе и Калмыков ушли в горы вместе с Орджоникидзе.

Довольно скоро к охоте подключились и англичане. Представители британского командования страстно желали поквитаться с большевиками за арест их миссии во Владикавказе. Они прекрасно понимали, что уходить «комиссарам», кроме как в Грузию, некуда. Поэтому и деникинцам и меньшевистскому правительству Грузии были даны указания: найти их и арестовать.

В этих условиях Серго не только разрабатывал планы относительно безопасного отхода, но и продолжал создавать партизанские отряды. В саквояжах его лежали деньги и ценности Терского Совнаркома, вывезенные из Владикавказа, и это помогало делу. Ингуши становились партизанами охотно и нападали на отряды незваных деникинцев.

Серго тогда был очень популярен в ингушской среде. Не меньше, пожалуй, чем в августе, когда разрешил ингушам вернуть себе земли, занятые казаками. Его называли «Эрджикинез», что было не просто созвучно фамилии, но означало «чёрный князь» или «князь бедноты». Когда становилось известно, что Серго пришёл в тот или иной аул, даже глубокие старики несмотря на зиму и расстояние, отправлялись в путь, чтобы увидеть и послушать его. А потом, и стар и млад клялись в верности Советской власти на Коране.

То, что Эрджикинез и его товарищи не ушли вместе с 11-й армией на Астрахань, а остались здесь, произвело на горцев большое впечатление. И не только на них.

Пройдет несколько лет, Сергей Миронович Киров напишет о тех, кто ушёл в горы, такие строки:

«Это были те, кто не хотел покидать Кавказ даже в такую трудную минуту. Они предпочли таинственные ущелья и перевалы, навеки скованные льдом и скрытые снегом…»

В 20-х числах февраля Серго, наконец, предпринимает отчаянную попытку увести отряд в Грузию.

Нелёгок был их путь: горы и холмы, узкие, петляющие тропинки, уходящие ввысь, с которых легко было сорваться в пропасть.

И всё же они двигались вперёд: больных и детей везли лошади, те, кто не был болен, шли пешком. Внизу виднелись древние сторожевые башни, а это означало – рядом селения, будет где найти приют, чтобы перевести дух и двинуться дальше.

При подходе к аулу Цори вдруг зазвучали выстрелы. Пули со свистом начали впиваться крепкими «поцелуями» в камни и скалы.

Это стреляли ингуши. Увидев длинную людскую «змею», ползущую к их саклям, они подумали, что идут деникинцы. Взбешённый таким приёмом Серго попросил проводника-ингуша подойти к аулу ближе и потребовать прекратить стрельбу. «Приедем в аул, тогда и посмотрим, кто метче стреляет», – воспроизводит его слова супруга.

Ингушетия заканчивалась. Ближайший путь на Грузию лежал через Хесувретию – землю, населенную древним народом хевсурами, что были родственны грузинам и страшно ненавидимы ингушами. Проводники, которые никогда не отказывали Серго, на этот раз запротестовали:

– Там наши кровники, Эрджикинез! Они убьют всех нас!

И Эрджикинез отправился к хевсурам сам.

Поговорив с ними по-грузински, он, в общих словах, растолковал им о своей борьбе, о подлости деникинцев, чем весьма расположил к себе. Сошлись на том, что пропускать будут его людей небольшими группами и оказывать им всяческую помощь.

Серго остался доволен. Сам кавказец, он знал цену горской клятве. О том же, что горец отвечает только за свои слова, думать тогда не приходилось. Слова горской клятвы быстро разбросал между скал ветер.

У селения Гудани первой группе хевсуры преградили-таки путь. Они сказали, что им ничего неизвестно об обещаниях земляков, а их селение недавно решило: никого не пропускать через свои земли. Завязалась перепалка, и вскоре, вместо слов, с обеих сторон посыпались пули. Силы оказались неравными, группу отступающих вскоре перебили, и не многим посчастливилось вернуться в Цори.

Первый марш не удался. Серго решил поворачивать назад: Тифлис теперь казался какой-то нелепой, безумной идеей. Число больных во время этого дерзкого похода прибавилось, и те, кто были больны, выздороветь не обещали. А впереди были десятки километров по горам, сквозь свирепые ветра.

Ещё чуть-чуть и померкло бы пламя его оптимизма, но на выручку пришла жена. Она согласилась: да, основному отряду лучше вернуться в аулы, но и с подпольным комитетом Тифлиса нужно связаться как можно скорее. Иным путем оружие в горах Ингушетии не появится. И к тому же, у грузинских товарищей может лучше получиться организовать безопасные «окна» для перехода границы.

В Тифлис она вызвалась идти сама. Серго, конечно, долго упирался, но все понимали вокруг: Зинаида предлагает дело, план её – разумен.

Вместе с ней отправилась подруга с ребенком. Звали подругу Арусяк, она тоже была женщиной решительной, ещё бы – родная сестра храброго революционера Камо. Тот, кстати, находился тогда в Тифлисе и ломал голову над отчаянными планами вызволения с деникинской территории сестры, друга Серго и его товарищей.

Зинаида и Арусяк не пошли через Хевсуретию. Путь их был длиннее, но безопаснее, то пешком, то на крестьянских арбах по берегу Терека, вдоль Военно-Грузинской дороги. Ближе к границе они растворились среди толп беженцев, что шли тогда в Грузию нескончаемым потоком, и через пару недель цель их была достигнута.

* * *

Отряд Серго снова разошелся по ингушским селениям, в большинстве своём больной, уставший.

Тяжело болел Автономов, наркомы Яков Бутырин, Филипп Махарадзе и другие. 24 февраля Бутырин скончался в ауле Гули.

Новый поход Серго решил предпринять в начале апреля. Выжидание становилось опасным.

Во-первых, до него дошли слухи, что тифлисские подпольщики и старый товарищ Камо организовали «окно» из Ингушетии в Грузию по Военно-Грузинской дороге. Во-вторых, усилили свои карательные операции деникинцы, шерстя аул за аулом.

И снова начался тяжелый путь. Двигались в сторону аула Пуй. Шаг за шагом, за «маршем» «марш». Шли вереницей человек в сорок. Горы, покрытые живописными хвойными лесами, уступали место голым серым скалам, по которым шумными потоками стремились вниз ручьи, не замерзающие никогда. Под навесом тяжёлых туч, моросивших противным дождём, острые серые скалы начинали казаться уродливыми.

Журналистка Тамара Резакова, тоже участница похода, вспоминала:

«…мы оказались у подножия высокого, малопроходимого перевала… Перевал был покрыт снегом. Мы стали подниматься. Подъём был настолько крутой, что пришлось слезть с лошади. Я почувствовала, что не могу совершить это путешествие… Многие, перенесшие тиф, тоже были не в состоянии преодолеть этот перевал, в том числе Автономов, один из командующих Северокавказской армией…»

Из написанного нетрудно догадаться, что Резакова знала нашего героя и помнила его другим:

«…У Автономова был крайне истощённый вид, – видно, очень пошатнулось его здоровье после перенесённого им тифа».

Ценны её воспоминания о том походе ещё и тем, что проливают свет пусть и на незначительный, но всё же интересный биографический фрагмент.

Рядом с Автономовым всегда находился его адъютант, а также младший брат Автономова, «комсомолец», отмечает журналистка. Присутствие адъютанта лишний раз подчёркивает отнюдь не странную, если не забавную «важность» Александра Исидоровича – армией, мол, давно уже не командовал, но адъютанты при нём были; а совсем иное – отношение к нему бойцов. Преданное отношение и тёплое.

Теперь о появлении Сергея. Появиться он здесь внезапно, свалившись с гор, разумеется, не мог. Выходит, что после того, как был арестован Сорокин, и Екатерину с Сергеем «вывели из дела», брат отправился к брату (о Екатерине узнаем позже). Помог ему добраться до нужного бронепоезда скорее всего Назир Катханов, который тоже чуть не угодил в число арестованных по «сорокинскому делу». Октябрь-ноябрь, получается, время их встречи. А это значит, что Сергей успел повоевать вместе с Александром, хотя было ему от силы лет шестнадцать…

Интересно также, что Резакова называет Сергея «комсомолец». Когда он успел стать им? Бывая во Владикавказе? Там действительно имелась крепкая комсомольская организация. Или всё-таки в Екатеринодаре, когда находился в тесном, «родственном» кругу «антисоветчика» Сорокина?

«…я стала задыхаться, – продолжает Резакова, – я категорически стала заявлять товарищам, что дальше не двинусь:

– У меня не хватает сил, останусь здесь, на снегу.

…Договорились, что мы, слабосильные, остановимся на несколько дней у нашего проводника, жившего… в стороне от Пуя… Нам дали молодого проводника, и мы сели на лошадей. Автономов с братом и адъютантом поехали впереди, а я с проводником сзади. Когда я приехала в селение (название его не помню), Автономовы уже сидели в сакле. На второй день предполагалось возвращение хозяина-проводника. Но прошёл день-два, а его всё не было. Это озадачило нас: не случилось ли чего-нибудь? Сакля стояла на высоком уступе горы, и отсюда очень хорошо был виден весь перевал. Вдруг на горизонте мы увидели фигуру, которая спускалась по скалам…»

Этой фигурой оказался некий кузнец Степан, местный житель. Вернувшись из соседнего аула, он принёс дурные вести: товарищей, переходивших границу, сначала обстреляли, а потом арестовали грузинские пограничники.

Кого именно взяли?

Кузнец загибал пальцы.

Семью Бутырина, Веру Гегечкори (мужу её, Саше, ампутировали ногу, и он вынужден был оставаться в Ингушетии), Дьякова, Тасуя…

Чуть позже они узнали: кузнец ошибся, взяли не всех.

У Махарадзе, например, убедительно получилось сыграть грузина-интеллигента вне политики, спешившего по делам в Тифлис. По Чёртову мосту он прошел в Грузию спокойно. Миновала участь тюрьмы и Дьякова с Тасуем, но для этого им пришлось побегать и поплавать. Будучи задержанными, они поначалу изобразили покорность, а потом сбили с ног пограничников и спрыгнули с моста в гремящий Терек. Спустя несколько дней их приняли подпольщики-большевики в Тифлисе.

Автономову, Резаковой и остальным оставалось сидеть и ждать дальнейших новостей от того, кто принесёт их, спустившись со скал. Так прошло пять дней.

«Отношение наших хозяев к нам было очень хорошее, – вспоминает Резакова. – Автономов с адъютантом жили в одной комнате, а я, его брат и хозяйка с ребенком – в другой…»

Хозяйка, правда, была рядом с ними не всегда. И не потому, что эти люди были ешё не здоровы, нет. Она каждый день уходила к горе, опускалась на колени и просила у Аллаха, чтобы её муж, проводник, был жив и вернулся в дом. Мольбы её были услышаны.

Проводник вернулся. Он рассказал, что после трагического случая на Чёртовом мосту многие путники снова отошли в Ингушетию и разбрелись по селениям. Орджоникидзе вроде бы вместе с ними.

Тут, похоже, казачий характер Автономова взял верх над болезнью. Как самый главный по статусу, он решил покончить с отдыхом в сакле и начать устанавливать связи с товарищами. Да и как можно быть больным и бессильным казаку, когда рядом с тобой молодая и не исключено, что красивая женщина?

Подкрепившись бараньим бульоном, они выехали на лошадях в аул Датых. Там им сказали: кого-то из «комиссаров» видели в Галашках, кого-то – в Мужичьем, и Серго тоже там. Друзья бросились в Мужичье, но на месте его не застали.

– Ускакал Эрджикинез, – сказали им местные, – вас по аулам ищет!

Поняв, что Мужичье становится главным местом сбора, Автономов отправил брата в Галашки, кто-то вернулся в Датых. За день буквально стянули в Мужичье многих: и тех, с кем расстались у перевала, и тех, кто до него не дошел. Привезли на фаэтоне безногого Сашу Гегечкори, двоих товарищей из аула Датых в тифу, за которыми сразу же начали ухаживать Автономов и Резакова. Ближе к ночи появился Серго.

Автономов, казалось, приходил в себя. Каждый вечер он принимал участие в собраниях, которые проводил Серго, привозя из Владикавказа газеты. В газетах говорилось о тех или иных победах Советской власти, о проблемах, с которыми сталкивается деникинская власть на Северном Кавказе. Нередко Орджоникидзе извлекал из внутреннего кармана карту горной Ингушетии, и начиналось обсуждение дальнейшей подготовки партизанской войны. Александру Исидоровичу, как военачальнику, было, что сказать по этому поводу.

На одном из таких совещаний они приняли решение повторить попытку прохода в Грузию, разбившись на группы. В состав первой группы, помимо Орджоникидзе, вошёл Автономов.

Наверно, Серго решил включить его туда потому, что деникинцы продолжали рыскать по аулам. И если у многих, на случай обнаружения, была возможность прикинуться маленьким человеком, бежавшим от ужасов войны, или хотя бы «мелкой советской сошкой», то у Автономова таких шансов не было. Его, первого главкома Красной Армии Северного Кавказа, непременно узнали бы и казнили радостно, припомнив гибель Корнилова.

Другая причина могла заключаться в том, что наш герой сам настоял на этом. Снова дал о себе знать донской характер, оставаться «слабосильным тифозным» ему по-прежнему не хотелось. Напротив, к Автономову возвращалась жажда действия, и он был готов к борьбе. Или думал, что готов к ней.

Пожалуй, и сам он, и Серго ошиблись в оценке такой готовности. Тамара Резакова видела в тот день Автономова в последний раз.

* * *

Когда апрель перевалил за середину, небольшая группа товарищей, под предводительством Серго покинула Мужичье. Сначала они добрались до ингушского аула Пуй, что ближе всех стоял к Хевсуретии. Там взяли проводника. Опираясь на палки, как старые дервиши, двинулись они пешком по тропинкам, поскальзываясь, спотыкаясь, но уверенно взбираясь вверх.

Когда вышли на перевал, разыгралась невиданной силы метель. До последней нитки пронизывал их хлесткий ветер, мешая идти, дышать, залепляя снегом глаза.

Проводник-ингуш решительно воткнул палку в сугроб.

– Вы, видно, смелые люди, Эрджикинез. Настоящие воины, бесстрашные путники. Но нельзя дальше идти. Горы не пускают нас, сам видишь…

Он видел. Конечно же всё видел сам, как бы ни залеплял глаза снег.

Но взором памяти виделось и другое.

Сколько можно отступать? Сколько можно доходить до края, за которым открывается простор перемен и борьбы, доходить и поворачивать в отчаянии обратно?

Деникинцы… Грузинские пограничники… Хевсуры… Теперь снова пасовать? Перед чем? Перед ветром?

– Путь сквозь ветер и метель в горах – верная гибель…

Больше ничего не сказал ингуш. Лишь звёзды в небе и обломок луны, нет других проводников. Но они же готовы идти!

Щурился Серго, вглядываясь в лица друзей. Трудно разглядеть сквозь снег решимость их взглядов, сами глаза, лица и… вообще их силуэты.

– Саша! Что с тобой, друг?!

…Саша, сидевший на камнях, постепенно заваливался на бок.

Отказывался Серго верить своим глазам.

Автономов, его верный друг Автономов, что столь решительно двинулся в путь, лежал, заносимый снегом.

Не было слов у Серго. Лишь только мысли, свистящие громче ветра в голове. Мысли, которые не могли ничего изменить.

Как же так? Какие только ветры не били тебе в лицо, Автономов, а ты стоял всегда на ногах крепко, не падал! А отстояв своё, шёл, шёл потом вперёд, преодолевая любые преграды, и самую главную – себя! Не только ветры, но ураганы событий были перед тобою бессильны. Ты шёл, улыбаясь. Так что же случилось с тобою теперь?!

…Всё, что угодно. И старый тиф, что никуда на самом деле не делся, мог заявить о себе. И новый, быть может, что пленил его, когда он, ещё слабый, ухаживал вместе с Тамарой за теми двумя больными товарищами, что пришли в Мужичье из селения Датых. Всё могло случиться с ним. Горы посылали им мрачный знак: нельзя вам идти сейчас. Возвращайтесь.

Путники подчинились знаку.

Орджоникидзе снял с себя бурку. На неё положили Автономова и, бредя по колено в снегу обратно, то волокли его за собою, то спускали на веревках по скалам вниз.

Кто там был, в этом маленьком отряде? Адъютант Автономова, брат его? Или не было ни того, ни другого, красноармейцы, кто-то из работников Терского Совнаркома. Унёс их имена ветер истории, и заметены снегом следы.

Остались только воспоминания Григория Константиновича Орджоникидзе о том походе, сохраненные для нас Зинаидой Гавриловной:

«…Трогательная забота Серго и внимательный его уход за Автономовым не смогли спасти этого талантливого, мужественного и преданного революции человека. В пути Автономов умер…»

А после – возвращение в аул, удары кирок и лопат о мёрзлую, каменистую землю, последние слова Серго о верном сыне Революции и прощальные выстрелы в небо из наганов. Опущен верный сын в могилу, положен на грудь большой его черкесский кинжал, засыпана могила землей.

Всё.

Свистящий ветер и мокрый снег.