Всё это видел Автономов.

И внутренний голос, наверное, говорил ему:

– Время назад, товарищ главком! Бывший товарищ главком Автономов…

Происходило то, о чём говорили генералы Радко-Дмитриев и Рузский в далёком, казалось уже, мае 1918-го.

В случае критической ситуации уводить армию на Астрахань, на соединение с основными силами, говорили они, иначе армия погибнет.

Ной Буачидзе был тогда решительно против, а он, Автономов, долго думал и не мог ни согласиться, ни признать рассуждения генералов неправильными.

Сейчас Автономов ничего обдумывать не стал. Приказа Левандовского он не выполнил.

Бросив прощальный взгляд на удаляющихся и исчезающих за стенами падающего снега бойцов, он попросил своего адъютанта передать машинисту «полный назад».

Его бронепоезд возвращался на Терек.

* * *

1 февраля 1919 года, сломив сопротивление керменистов в Христиановском и других осетинских селениях, белые подошли к Владикавказу вплотную.

«Бои вокруг города Владикавказа и в Ингушетии, – телеграфировал Орджоникидзе Ленину, – продолжаются 7-й день. Все ингуши, как один человек, встали на защиту Советской власти. Красная Армия, Курская и Молоканские слободки героически отражают натиск контрреволюционных казачьих банд.

На съезде вооружённого ингушского народа 4 февраля по моему предложению провозглашена независимая Горская Советская республика.

Чечня совместно с красноармейцами отражает банды вокруг города Грозного. Казаки Сунженской линии т. Дьякова твёрдо держатся за Советскую власть, громя артиллерией контрреволюционные станицы…»

Эти слова Серго передавал из Владикавказа 7 февраля, понимая, что вскоре посылать какие-либо телеграммы отсюда будет невозможно.

Сам он разрывался тогда между этим славным городом, вдохновляя его защитников, и ингушскими селениями, где создавал вооруженные отряды. В кратчайшие сроки ингуши заняли селения Долаково, Кантышево и Базоркино, пытаясь сдержать наступление белых по правому берегу Терека.

Владикавказцы, в свою очередь, снова стояли крепко и давали решительный отпор, проявляя не только героизм, но и чудеса военной смекалки.

Интересные её примеры приводит в своих воспоминаниях Павел Огурцов, то самый, что отбил в августе 1918-го на улице Льва Толстого броневик у полупьяной команды из станицы Тарская.

В феврале он был одним из организаторов обороны Владикавказа. Орджоникидзе, любивший пошутить, называл его не просто по фамилии, а «генерал-губернатор Огурцов». Хотя за оборону города отвечал П. Агниев.

Большой проблемой тех дней, вспоминал «генерал-губернатор», было «бесцельное использование патронов».

Дело в том, что далеко не все, вставшие на защиту Владикавказа, были людьми «стреляными». Обороняли город и простые рабочие, и совсем молодые курсанты, и кто-то из городской интеллигенции. Многим из них, чисто на психологическом уровне было тяжело противостоять наступлению (а в наступление шли не просто солдаты и офицеры, а «волчьи сотни» карателей Шкуро, успевшие уже «прославиться» своей звериной жестокостью). Поэтому часто у таких защитников дрожали винтовки в руках или стреляли они, зажмурившись, неизвестно куда, стреляли, чтобы стрелять. Когда же вокруг них смолкали выстрелы других товарищей, паника и вовсе пленяла их души, и пальба становилась более беспорядочной.

Огурцова в этих условиях озарила воистину гениальная идея:

«…Я и тов. Фоменко, – вспоминал он, – внесли предложение организовать массовое изготовление фальшивых „пулемётов“, или, как мы тогда называли – трещёток… Для таких бойцов эти фальшивые „пулемёты“, эти трещётки будут хорошим средством поднятия духа… Даже при такой „стрельбе“ они будут меньше трусить. Пусть трещат „фальшивки“ круглые сутки; бойцам нашим от этого будет только веселее, а на противника эта постоянная трескотня будет действовать морально…»

Не может не вызывать восхищения и другая коллективная придумка.

В разгар боёв со стороны Беслана показался бронированный поезд. Мощный, хорошо вооружённый поезд белых. Самодельный бронепоезд, что построили рабочие недавно наспех, противостоять ему не мог, «Богатырь» Автономова был ещё в пути, поэтому ликвидировать махину пришлось «подручными средствами»:

«…Тов. Литвинов рассказал нам, что от Владикавказа к разъезду Немецкой колонки и далее до станции Беслан железная дорога имеет… уклон и что рабочие… предлагают использовать этот уклон для того, чтобы разбить и вывести из строя белый бронепоезд… Мы приказали немедленно приготовить девять платформ, нагрузить их до отказа булыжником и покатить с большой силой на встречу надвигающемуся бронепоезду… Наши девять платформ быстро были нагружены булыжником и подошедший сзади паровоз помчал их навстречу белогвардейскому бронепоезду. Когда была развита большая скорость, паровоз замедлил ход, а наши платформы с булыжниками со всей силы ударились в бронепоезд…»

Паровоз белого бронепоезда разбился вдребезги, а броневагоны слетели с рельс и грохнулись под откос.

Произошло это 8 февраля.

Но хоть и отбивались владикавказцы решительно и с огоньком, чуда родить они не могли. К этому дню Шкуро доконал своей артиллерией Алагирский завод, лишив тем самым город основного, бесперебойного источника самых простых и так необходимых им боеприпасов. Помимо этого, были разбиты ингушские отряды у с. Долоково.

«Августовский вариант» помощи со стороны Ингушетии не повторился. Деникинцы поставили мощный заслон, и другие отряды ингушей, подкреплённые, кстати, подоспевшими к месту действия кабардинцами, пробиться к Владикавказу не смогли.

Смирившись с необходимостью оставления Владикавказа, Николай Фёдорович Гикало, командующий вооруженными силами республики, как писал в своих воспоминаниях тогдашний его помощник Тасуй, решил сконцентрировать основные силы в Грозном.

10 февраля они направились туда на паровозе.

В Серноводске их встретил Дьяков и сообщил, что Грозный уже пал. Советскими теперь оставались лишь казачьи станицы Сунженской линии, да незначительные куски Ингушетии и Чечни.

– Что ж, – решил Гикало, – будем действовать здесь!

Белое командование не ожидало встретить активного сопротивления на Сунже. Напротив, быстрая цепная реакция представлялась им: как только появятся там наши войска, полагали они, тут же «проснутся казаки», перебьют Советы, встретят «освободителей» хлебом-солью и вольются в белогвардейские ряды.

Всё вышло так и не так. Когда в Слепцовскую ворвались части черкесской дивизии Султана-Келеч-Гирея, восторженно их встретили только представители зажиточного казачества. Остальные же отнеслись к вторжению негативно, советский актив ушёл в подполье, и никто их не выдал.

Дьяков быстро мобилизовал порядка 3 тысяч казаков. Кроме них, на Сунжу стали стягиваться красноармейские силы, отступавшие со всех фронтов.

Прорвался на Сунжу и бронепоезд Автономова.

«…на совещании трёх командующих (тт. Гикало, Дьякова и Автономова…), с моим участием, как начальника штаба Совета Обороны, – вспоминал Е. Ф. Тасуй, – было решено: т. Дьякову оставить станцию Серноводскую и станицу Михайловскую и двигаться на Самашкинскую, а Гикало собрать все боевые силы и постараться занять город Грозный…»

В ночь на 10 февраля Дьяков и Автономов выехали из Серноводска на Самашкинскую. Быстро были сорганизованы отряды Нестеровской и Троицкой станиц. Лихим наскоком, при поддержке бронепоезда, казаки выбили из Слепцовской оккупантов, завладев солидными трофеями – 42 фургона с оружием и боеприпасами увели они у врага. Черкесы бежали в слепцовские горы.

По словам Дьякова, произошедшее на Сунже взбесило деникинское командование в Моздоке:

«Теперь оно убедилось, что Сунжа – это настоящий бастион, куда надо бросить большие силы, и они были брошены. На Сунжу… были направлены отборные полки с «волчьими сотнями» головорезов, прошедших большую школу бандитизма и насилия на Кубани и в Ставрополье».

Господа офицеры оказались правы. Пройди они своим вниманием мимо этой «пассионарной вспышки», Сунжа, возможно, и спасла бы город Грозный. Ведь кроме внезапно пополнившегося боезапаса, прикатили ещё бронепоезда из Грозного, команды которых желали поквитаться с врагом.

К черкесам между тем прибыла мощная поддержка. Число присланных сил превысило красное воинство вдвое, если не втрое. Катила артиллерия, ударяя по позициям противника точно и безопасно для себя (от железной дороги они держались на почтительном расстоянии), и снаряды красных бронепоездов до них не долетали. Происходящее увидели сбежавшие в горы черкесы и спустились с гор.

Так 11 февраля 1919 года начался отход красных отрядов на Ассиновскую станицу.

В течение всего дня пулемётным и артиллерийским огнем прикрывали их отход бронепоезда. Выполнили они свою задачу успешно: без особых потерь товарищам посчастливилось добраться до места сбора красно-казачьих отрядов. Сами же поезда постигла другая участь.

В районе Самашкинской «железную конницу» стали брать в полукольцо, пытаясь отрезать от остальных сил. Белые лупили по ней из пушек, не жалея снарядов, погружая укрывавшихся за бронёй бойцов в страшную, оглушающую, сводящую с ума, какофонию.

Вырваться из окружения бронепоезда не могли. Выход вырисовывался только один. Командиры приказали бронепоезда уничтожить. И команды выполнили этот приказ.

Они стали взрывать свои бронированные крепости, родные свои «дома», что долгое время хранили их за крепкими стенами и позволяли путешествовать, не выходя за дверь.

«Дома» послушно разлетались на куски и валились в снег вагонами, пылая. А «домочадцы» их, провожаемые яркими всполохами огня и громкими его «всхлипываниями», скверными «хрипами» плавящегося металла и еле слышно кипящего снега, спасались сами и спасали свои «пожитки» – пушки и пулемёты.

До Ассиновской они добрались в ночь на 12-е.

* * *

Утром в станице состоялся митинг.

Её жители слушали Гикало и Тасуя, Дьякова и, конечно же, Автономова – того самого молодого донца в пенсне, посланца далёкой Москвы, что разговаривал с ними ещё в сентябре, рассказывая об истинных казачьих традициях, отстаиваемых Разиным и Булавиным, напрямую и прочно связывающих казаков и революцию. Не могли не помнить его казаки и казачки, мальцы, хрустевшие тогда яблоками и задумчивые старики. И он, не в силах забыть этих восторженных глаз, смотрел в них, улыбаясь.

Пожалуй, то был один из самых счастливых дней вымотанного войною Автономова. Да и не только войною. Дрожь и ломота, которые испытывал он, сидя в своем бронепоезде с неделю назад, были первыми «ласточками» тифа, «подаренного» ему Святым Крестом. Теперь уже он был без бронепоезда. Он стоял среди казаков, в которых верил всю свою жизнь, и вряд ли в тот момент думал о тифе. Он думал о них, о том, что равен им и не предан ими, и что великим будет для него счастьем погибнуть в этом бою. Погибнуть среди своих.

…Бой начался ближе к полудню, участвовала в нём вся станица. Мужчины держали оборону в окопах. В старых окопах, вырытых ещё во времена Шамиля. А женщины, как тогда, во время боев с Корниловым Екатеринодаре, мог вспомнить Автономов, подползали под пулями к своим мужьям, отцам, сыновьям, братьям и просто красноармейцам, передавая им куски хлеба и крынки с молоком.

До позднего вечера продолжалось сражение. Белые, а их появлялось всё больше и больше, наваливались на станицу лавинами. Станицу засыпало снарядами.

Дьяков, в своей книге воспоминаний, называл происходящее «кромешным адом»:

«…Свыше 20 орудий били по станице и столько же наших стреляли в упор по нагло наступающим, как оказалось, пьяным ордам, пытавшимся сомкнуть кольцо окружения и закрыть нам проход из станицы в горы Чечни и Ингушетии… Население станицы и красные бойцы слились в единый сражающийся лагерь. Только дети и старики попрятались в погребах. Станица горела… Бойцы в окопах, пулемётчики и артиллеристы, готовы были сражаться до последнего вздоха. Они били по пьяным белогвардейцам, которые стеной шли на штурм… часто во весь рост».

Красные продержались до рассвета и утром начали отходить в горы.