У Орджоникидзе от всего происходящего голова шла кругом.

В декабре 1918 года он снова обращается к Шляпникову, как к вышестоящему над РВС 11-й армии военному начальству. Он говорит о грядущем крахе этой армии, он требует военной помощи, без которой «вся эта масса» может опрокинуться на Терек, начнёт грабить и спровоцирует восстание горцев и казаков[57]. Серго настаивает на переназначении командования, ввиду полнейшего разочарования в нём, и, что не менее важно в этом письме, он начинает разочаровываться… в самом Шляпникове. Основания для этого имеются веские:

«…В высшей степени плохое впечатление произвело известие о том, что Троцкий прислал XI армии 15 шт. мотоциклетов с пулемётными площадками, 20 мотоциклетов, для связи Ѕ мил. катушек с нитками… 25 августа… вы их задержали в Астрахани. Между тем появление на нашем фронте мотоциклетов с пулемётами сыграло бы большую роль. Ставрополь потеряли благодаря отсутствию средств связи…»

У Шляпникова здесь есть одно «оправдание», конечно. Из соображений экономии, видимо, он и его подчиненные на свой страх и риск направляли помощь из Москвы не в одну армию, а в две: 11-ю и 12-ю.

11-я при этом недополучала существенно и… умирала, тогда как 12-я находилась не в таких тяжелых условиях. Но не только в этом была причина с «перебоями» в поставках.

Заканчивается письмо Орджоникидзе так:

«…Атмосфера оторванности и заброшенности, а ещё отнятие мотоциклетов и автомобилей. Если бы сумели прислать нам (неразб) тыс. красноармейцев, через некоторое время мы могли бы перебросить на Петровский фронт мобилизованных казаков…»

Ответ Шляпникова, присланный в январе 1919 года, выглядит довольно сухо. Если Серго, в указанных посланиях обращается тепло и приветливо: «Дорогой тов. Шляпников!» или «Дорогой Шляпников!», то другая сторона будто экономит эмоции:

«Владикавказ. Орджоникидзе. Копию Реввоенсовет XI армии. Январь 1919 г.

Мы уже сообщали вам, что переброска сил через степь невозможна. Необходимо принять решительные меры к задержанию панически настроенных частей. Снаряжение, обмундирование, деньги направляем через Кизляр… В район Яшкуль-Элисты-Святого Креста послан отряд специального назначения под командованием Жлобы… Крупные силы сможем перебросить только по вскрытии Волги, то есть не ранее как через месяц. Привет. Шляпников».

«Привет», согласитесь, в данной ситуации смотрится издевательски. Тем более что обещанного своевременно не прислали.

Полгода спустя, выступая с докладом в Москве, Орджоникидзе вспомнит об этом и выскажет в адрес Реввоенсовета Кавказско-Каспийского фронта немало резких слов:

«…Я заявляю, – докладывал Серго, – на это у меня есть документальные данные, – …то обмундирование и то снаряжение, которое из Астрахани должно было быть послано XI армии, часть прямо с вокзала или пароходов служащими Реввоенсовета Кавказско-Каспийского фронта направлялась на частные квартиры, а другая часть расхищалась со складов. Многие служащие интендантства этого Реввоенсовета понесли уже должную кару и Особым отделом в Астрахани расстреляны. У Астраханского Особого отдела имеется немало документов, уличающих очень видных деятелей этого Реввоенсовета в прямом предательстве… Нечего и говорить: если бы не было такого игнорирования Северного Кавказа, в частности XI армии… нас Деникин не осмелился бы с такой силой теснить на севере Кавказа, ибо он всё время имел бы в тылу ту самую XI армию, которая, по его же словам, уничтожила его лучшие офицерские полки…»

Фамилия «Шляпников» в его докладе не прозвучала. Но слова «очень видные деятели этого Реввоенсовета…» наверняка заставили вспомнить о ней многих. Без привязки к «прямому предательству», конечно. Но – к халатности, самонадеянность и никудышной организации снабжения – это уж точно.

* * *

А Деникин продолжал наступление.

Терские власти помогали 11-й армии как могли, и прежде всего своими вооруженными силами. «Здесь всё теперь 11-я армия», – заявил однажды Орджоникидзе.

Не остался в стороне, разумеется, и Автономов.

В начале января 1919-го его отряд, состоящий из рабочих Владикавказа, горцев и казаков (точной численности его мы, к сожалению, не знаем), а также отряд грузинский были отправлены на самый проблемный, т. е. «правый» или «северный» участок фронта.

Общее командование этим участком осуществлял Е. Н. Ригельман. Политкомиссаром у него был Л. В. Ивницкий – бывший политический комиссар Таманской армии, ещё раньше – член Кубано-Черноморского ЦИК, непосредственный участник конфликта с Автономовым.

Удерживали Северный участок фронта 3-я стрелковая Таманская и 4-я стрелковая дивизии. Штаб этой группировки находился в селе Сотниковское.

Тут стоит отметить, что 3-я Таманская стрелковая дивизия – это не структурная часть Таманской армии, оторванная от неё и сюда переброшенная. Это – то, что от армии осталось.

15 октября 1918 года, по словам исследователя С. В. Милованова, «на основе её (Таманской армии. – С. П.) колонн были образованы две Таманские пехотные дивизии… 21 ноября приказом по войскам 11-й армии обе Таманские пехотные дивизии вошли в состав 1-го Таманского пехотного корпуса соединённых войск Ставропольского фронта».

Что же выходило? Таманская армия приказала долго жить? Остался от неё лишь корпус фронта? Нет.

20 ноября 1918 года к «таманцам» прибыл тогдашний командующий 11-й армии И. Ф. Федько, и отдал, как сообщает В. Т. Сухоруков, «приказ о переформировании всех войск, действовавших на Ставропольском участке фронта (там воевали и другие подразделения 11-й Красной армии. – С. П.), в четыре пехотных и один кавалерийский корпуса по две дивизии в каждом. Таманская армия сохранялась и объединяла вновь организованные корпуса».

…Однако и месяца не проходит, как от мысли о дальнейшем укреплении Таманской армии отказываются.

1 декабря 1918 года в Реввоенсовету 11-й армии поступает директива РВС Каспийско-Кавказского фронта с требованием реорганизации всех частей в три-четыре дивизии. И уже 17 декабря легендарная Таманская армия превращается в 3-ю Таманскую стрелковую дивизию. Чуть позже, вместе с 4-й стрелковой, прямого отношения к ней не имеющей, они занимают позиции у села Сотниковское.

…Каково же было положение этих войск?

Один из старых «таманских» командиров, Д. А. Пимоненко, докладывал в штаб 11-й армии, что ежедневно, из каждого полка убывает по 30, а то и 50 человек.

Хлынули дожди. Ударила стужа. Усилилась эпидемия тифа. О какой-то дисциплине и боеспособности говорить не приходилось вовсе: болезни и отсутствие снабжения сводили боевой дух бойцов «на нет».

Разговор по прямому проводу между Ивницким с другим членом штаба Северного участка фронта – Равиковичем (тоже далеко не добрым знакомым Автономова), в таких же мрачных тонах иллюстрирует настроения среди бойцов:

«…Сейчас ко мне прибывают почти все командиры и политкомиссары 3-й стрелковой дивизии (Таманской. – С. П.), – сообщал Ивницкий 5 января 1919 года, – которые заявляют, что они дальше нести ответственность за свои части не могут, части в беспорядке разбредаются по селам, а частью направляются в Святой Крест… Причина настроения – отсутствие патронов и снарядов, обмундирования, а главная причина – усталость войск. Политический комиссар… Вербицкий заявил в присутствии многих из командного состава о том, что Реввоенсовет 11-й армии продаёт армию…»

Автономова и его силы Ивницкий ждал как манну небесную. И желал, чтобы отряд его, выдвинувшийся из Владикавказа 4 января, был на месте чуть ли не через пять минут.

Но Автономов не обладал ни машиной времени, ни самолётом, и бронепоезд его прибывает в Святой Крест 5-го утром. Большая часть отряда, следовавшая за ним по степям, скорее всего отстала, и он отправляется встречать их в село Прасковея.

Всё это время Ивницкий, не имея возможности поговорить с Автономовым лично, передаёт свои приказы через каждого, кто попадётся ему у прямого провода. Нередко это работники складов: одновременно с розыском Автономова, комиссар пытается «выбить» в Святом Кресте обмундирование и оружие. Выбивается оно с большим трудом.

Из разговора с заведующим артиллерийским складом Пичусовым:

«Ивницкий – Уполномочиваю вас немедленно погрузить в подводы обмундирование и отправить его в Сотниковское.

Пигусов – Не уполномочивайте меня, я и сам знаю, а таких уполномоченных, как Забытов и другие, присланных вами, удалите, иначе я их всех буду колотить.

Ивницкий – Вот что, товарищ Пигусов. Выезжайте сами скорее и выгружайте. Кроме того узнайте: выступил Автономов или нет. Если не выступил, то передайте ему от моего имени, чтобы он выступил.

Пигусов – Хотя это не моё дело, я еду на станции и сейчас передам, чтобы выступили.

Ивницкий – Действуйте».

Градус нервозности и раздражения, как видим, зашкаливает.

Следующий выход на связь – 5 января, день.

Из разговора Ивницкого с неким «тов. Киртазовым»:

«Ивницкий – …Автономов у вас был? Куда он выступил?

Киртазов – …Автономов пока не выступил, он стоит в Прасковее, я ему послал пакет, чтобы выехал сегодня утром.

Ивницкий – Какое количество остальных людей ещё осталось?

Киртазов – 250 бойцов.

Ивницкий – Передайте Автономову, чтобы он по пути следования задерживал всех дезертиров, кавалеристов и сам выступал как можно скорее.

Киртазов – Насчёт Автономова я сказать ничего не могу, потому что я его сегодня не видел…»

Тов. Ивницкий не выдерживает и отправляется в Святой Крест сам.

Там он становится свидетелем полной неразберихи. Куча бойцов, которые непонятно кому подчиняются, снующие туда-сюда дезертиры и уголовники, тифозные больные, коими забиты еле отапливаемые помещения. Автономова он почему-то не находит, а может, и не желает усиленно искать в такой болезненной во всех смыслах атмосфере.

Он вызывает к прямому проводу Равиковича и поначалу успокаивает его:

«…отряд Автономова должен прибыть к вам сегодня вечером. Расстояние до Сотниковского велико, и за одни сутки части не перебросишь… По сведениям, которые поступили час тому назад, Автономов находится в Святом Кресте…»

На этом, собственно, можно было и закончить: Автономов час назад прибыл, ждите. Но, видимо, разнылся «больной зуб» времён свары главкома с ЧШО, и не удержался Лука Ивницкий от едкого, да что там едкого, – гадкого комментария.

«…его солдаты, – добавил он, – пьянствуют».

Поводом к такому заявлению послужили те самые «сведения, которые поступили час назад», сведения непроверенные, т. е. слухи, и хорошо ещё, что «пьянствуют солдаты», а не «Автономов вместе со своими солдатами пьянствует».

Кто знает, может, и позволил Александр Исидорович команде своего бронепоезда расслабиться и устроить «профилактику от тифа», тем более что впереди ничего хорошего этих парней не ждало. Или сами они воспользовались отлучкой в Прасковею своего командира и «дёрнули» по чарке-другой. Это совершенно не важно: на фронтовой расклад мнимое или реальное их пьянство в те дни совершенно не повлияло.

Самому Автономову было тогда явно не до распитий. Он собирал свой и грузинский отряды в Прасковее, направлял их в Святой Крест, поддерживал связь с Владикавказом и ждал указаний от командующего фронтом. Военные качества Равиковича и Ивницкого ему были прекрасно известны, а перспектива выступить в качестве «заградотряда», как того требовал последний, привлекала вряд ли.

Указание командующего фронтом вскоре последовало. Ригельман решил несколько изменить линию обороны, и отряды под командованием Автономова 8 января укрепились в селе Новоселицкое, усилив позиции находившихся там таманцев.

* * *

Фронт посыпался несколькими днями позже.

11 января конница Улагая ударила по Новоселицкому. Один из районов села был ими занят молниеносно, но оставшуюся часть Автономову и остальным защитникам удалось удерживать два-три дня, пока не поступил новый приказ от Ригельмана.

Остаткам 3-й Таманской стрелковой дивизии Г. Н. Батурина, грузинскому отряду и терскому под командованием Автономова было приказано отступить в район Святого Креста и удерживать железнодорожную ветку Святой Крест – Георгиевск.

Тогда же, 15 января было сдано Сотниковское, и штаб фронта переехал в Святой Крест. Но долго оборона его не продлилась.

Несмотря на рытьё окопов вокруг города, установление проволочных заграждений и прочие усилия, деникинцам удалось прорвать оборону. Красноармейцы снова отступили. 20 января белые вошли в Святой Крест.

Села и города начали оставляться красными всё активнее. 11-я армия откатывалась в сторону Кизляра, изредка контратакуя, и, казалось, ничего уже не мешало Деникину быть уверенным, что песня красных спета.

Увы, Антон Иванович! Желающие спеть у вашего противника ещё находились!

21 января, часть отступающих выкинула «фортель» в духе ранних автономовско-сорокинских времён. Тогда, весной 1918-го, корниловцев, уверенно вторгшихся в Екатеринодар, неожиданно ударили кавалерией «в лоб». Сейчас, в январе 1919-го, деникинцы «лобового» удара не ожидали, он пришёлся «по почкам».

«В этот день, – пишет В. Т. Сухоруков, – кавалерийская дивизия из 1-го конного корпуса Врангеля зашла в тыл нашим отступавшим войскам с целью отрезать части 1-й и 2-й стрелковых дивизий. Но совершенно неожиданно для противника у него в тылу появилась кавалерийская бригада Кочубея. Вместе с пехотой 1-й и 2-й стрелковых дивизий под руководством помощника командующего XI армией И. Ф. Федько конники контратаковали противника с трёх сторон…»

Это была последняя победа 11-й армии, и – подарок судьбы, в ней пришлось поучаствовать и создателю её – Автономову, катившему тогда на своем «Богатыре». Бежали по телу его мурашки азарта и восторга, семенили. И заглушали неприятные ощущения от какого-то странноватого озноба.

«…В районе города Георгиевска, – говорилось в оперативной сводке штаба Каспийско-Кавказского фронта, – наши части, пропустив противника далеко себе в тыл, окружили дивизию и разбили её, захватив более 200 пленных, 4 орудия, 4 пулемёта, кассу, обоз и военное имущество… Противник в страшной панике бежал, оставив раненых и убитых. С нашей стороны особенно отличились броневики „Богатырь“, „Варяг“, ПР-25 и славные бойцы Черноморского, Херсонского, Кочубеевского полков».

На какое-то время этим частям удалось даже вернуть себе Георгиевск! И это снова позволило вспыхнуть огням надежды.

Орджоникидзе требовал, просил, умолял: изменить маршрут отступления, отходить не на Кизляр, а на Владикавказ. Там, полагал Серго, при поддержке горских народов, можно будет организовать новый рубеж обороны «Владикавказ – Грозный» и задержать Деникина. И кто знает, может, придёт поддержка со стороны Астрахани, по суше и морю, и удастся зажать «добровольцев» в клещи. Отступит же 11-я Армия через Кизляр, на Астрахань, уйдет в Россию, состоится великое предательство тех, кто готов сражаться на Тереке за Советскую власть до последней капли крови.

Левандовский (в начале января 1919 года он был назначен командовать 11-й армией вместо Крузе) согласился с этим планом и даже отдал соответствующие распоряжения, но, увы, он не смог перебороть общее настроение своих бойцов. Упадническое, пораженческое настроение.

Армия продолжала отступать в сторону Кизляра. И подавленность её, неверие, усталость, стали потихоньку пленять всё командование и советское руководство.

Надеяться на такую армию уже было нельзя.

24 января 1919 года Орджоникидзе телеграфировал Ленину:

«XI армии нет. Она окончательно разложилась. Противник занимает города и станицы почти без сопротивления. Ночью стоял вопрос покинуть всю Терскую область и уйти на Астрахань. Мы считаем это политическим дезертирством. Нет снарядов и патронов. Нет денег. Владикавказ, Грозный до сих пор не получали ни патронов, ни копейки денег; шесть месяцев ведем войну, покупая патроны по пяти рублей (у горских оружейных спекулянтов. – С. П.)

Владимир Ильич, сообщая Вам об этом, будьте уверены, что мы все погибнем в неравном бою, но честь своей партии не опозорим бегством. Тогда положение может быть спасено, если Вами будет переброшено сюда 15 или 20 тыс. свежих войск…»

Ленин, конечно же, поможет. Москва пришлёт войска, вспыхнут восстания среди горцев, и деникинцы будут разгромлены. Но это будет потом, год спустя, когда изменится обстановка на других фронтах России, когда окрепнет Красная Армия. А сейчас Кремлю оставалось лишь скрежетать зубами от бессилия.

Нарком Троцкий, выждав долгую паузу после этой телеграммы, разразился 4 февраля своей, гневной и кровожадной, по адресу Шляпникова:

«Приказываю приостановить во что бы то ни стало позорное отступление Северо-Кавказской армии! Все коммунисты, местные советские работники пригодные для дела, должны быть отправлены в район отступающих частей для (создания. – С. П.) заградительных отрядов и революционно-полевых трибуналов. За поведение каждой части ответственность возложить на командира и комиссара, которых первым подвергать расправе в случае дальнейшего отступления».

«Численность врага ничтожна, – подбадривает в конце телеграммы Лев Давидович. – На нашей стороне огромный перевес…»

В ответе Шляпникова бодрости и веры в победу много меньше.

Он отвечает, что меры приняты. Роль заградотрядов возьмут на себя отдельные части 12-й армии, но… вряд ли эту массу обессиленных и больных бойцов 11-й армии можно сделать в ближайшее время боеспособными.

Тиф и голод, смерть и отчаяние оказались сильнее любых приказов. Армия продолжала уходить в Астраханские степи, именно уходить, ведь Кизляр с Астраханью связан железной дорогой не был.

Проникая в степь всё глубже, люди погружались во всё больший кошмар: повсюду, заносимые снегом, валялись трупы верблюдов, трупы лошадей, застывшие, стояли их скелеты. На глазах у отступающих превращались в недвижимые тела и их товарищи, ещё мгновение назад живые. Случалось, что обезумевшие от холода солдаты вспарывали трупам верблюдов брюхо и залезали в них, в надежде согреться…

Левандовскому ничего не оставалось, как подчиниться своему войску. Тогда же, 4 февраля 1919 года, он узаконил отступление 11-й армии и двинулся вслед за ней.

– Бронепоезда взорвать, – распорядился Левандовский, – поджечь машины…