Наступает 17 ноября.
Об очищении железнодорожной линии Владикавказ – Прохладная и об освобождении Кабарды уже проинформирован Северо-Кавказский ЦИК. Тремя днями позже Орджоникидзе отправит соответствующую телеграмму Ленину.
А товарищ Автономов, «благословив» родную армию на новый поход (целью её было взятие Моздока), приступает к разоружению близлежащих казачьих станиц.
Миссия выполняется, можно сказать, ювелирно. Сопротивления подчиненным Александра Исидоровича никто не оказывает. Автономов разъезжает по станицам на броневике и, подобно внимательному прокурору, контролирует соблюдение социалистической законности. Помимо Прохладной и Котляревской, что разоружены были ещё день-два назад, оружие сдают Александровская, Екатериноградская, Пришибская и другие станицы.
Как это происходило, на примере ст. Змейская, описывает в своем очерке А. Ч.
Началось всё днем. Казаков собрали на «круг». По древнему обычаю, в таких случаях выкатывалась бочка вина. Но здесь был не совсем «такой» случай. Казаки, пусть робко, но требовали компромисса: просили оставить часть оружия и патронов на случай нападения ингушей[56]. На это автономовские эмиссары ответили: ингуши теперь – бойцы Советской власти, и нападение их возможно только в том случае, если казаки встанут на сторону контрреволюции. С неохотой, вынужденно, станичники потянулись по домам, за оружием. Журналист отметил немаловажную деталь: женщины и дети Змейской были запуганы угрозой ингушского вторжения. У многих между ингушом и красноармейцем стоял знак «равно», тем паче что среди вошедших в станицу, ингуши присутствовали. Страх был настолько велик, что, когда А. Ч. вошёл в одну из хат и попросил попить молока, его приняли за ингуша. Несмотря на то, что просьбы свои он высказывал на чистом русском языке. Без акцента.
Обстановка разрядилась после приезда Автономова. Он собрал казаков-фронтовиков, объяснил им, как устраивать власть Советов в станице и прочёл лекцию о ленинском «казачьем» декрете. Большой командир, да ещё и свой, казак, – это в очередной раз произвело впечатление.
18-го бронепоезд Автономова и отряд отправились в сторону Владикавказа. Следом за бронепоездом тянулся обоз, состоявший из шести-семи фургонов с винтовками, пулемётами, орудийными снарядами и одного полевого орудия. Кроме этого, на борту бронепоезда находились останки Пашковского, Теленева и других товарищей, которые были расстреляны бандой Валаева под Змейской в конце августа. По утверждению журналиста, толком захоронены после расстрела они не были: «останки расстрелянных были разбросаны вокруг могил-ямок, в которых полузасыпанными 2Ѕ месяцев тлели кости лучших работников революции». Теперь их увозили во Владикавказ для торжественных похорон.
Командовать же 11-й армией Автономова так и не назначили, хотя боевой дух отдельных её частей после встречи с ним однозначно был поднят.
И всё же… даже если предположить желание Орджоникидзе вернуть Автономову армию, вряд ли бы кандидатура последнего «прошла». Реввоенсоветом армии руководил Полуян, который явно был не на стороне экс-главкома, что уж говорить про уровень выше, про Реввоенсовет Каспийско-Кавказского отдела Южного фронта. Там теперь командовал Шляпников, также фанатом Автономова не являвшийся.
Но стоит ли нападать на недоброжелателей Александра Исидоровича в данном случае? Вряд ли. 11-я Красная Армия по-прежнему оставалась разношёрстным воинским объединением, одной из тех армий Советской России, где сохранялись ещё традиции партизанской вольности, и мнение комиссара или командарма не всегда могло перебить мнение коллектива. Те же «таманцы», бывшие матвеевские бойцы, скорее всего отнеслась бы к этому назначению отрицательно. Они ненавидели Сорокина, и прекрасно знали, что Автономов был его другом, соратником и даже родственником.
Поэтому фигура нужна была здесь нейтральная, с прошлым не связанная, и на пост командующего был назначен бывший царский офицер, Владимир Михайлович Крузе.
Автономов же вернулся к своим обязанностям инспектора-организатора и продолжил работу по формированию отрядов из ингушей, кабардинцев, казаков. Уже спустя месяц на Ставропольский фронт выдвинулась новая кабардинская дивизия. Встретив её в Георгиевске, Орджоникидзе направил в Терский Совнарком радостную телеграмму:
«25 декабря в Георгиевск прибыла Кабардинская дивизия, идущая сражаться с деникинской армией. Дивизию встретил с приветственным словом, дивизия производит хорошее впечатление и рвётся в бой».
В конце ноября 11-й Красной Армии удалось захватить Моздок, вынудив Георгия Бичерахов ретироваться под крылышко к брату. К началу декабря была снята осада с Кизляра. Эти события означали полный разгром бичераховщины на Тереке.
И вот здесь, увы, успехи заканчивались.
Бичераховщина уступает место новой контрреволюционной организации. Это Горское правительство… (осколок Терско-Дагестанского, что пыталось править областью в течение 1917-го, после свержения монархии). С начала 1918 года господа «правители» отсиживались в Грузии, будучи объектом насмешек со стороны советской прессы. В газетах их называли «дервишами контрреволюции», имея в виду, что денег у них нет и занимаются они лишь составлением невнятных проповедей-воззваний к горцам, которые их совершенно не воспринимают.
В ноябре 1918 года «дервиши», при поддержке турецких войск, захвативших Баку, появились в Дагестане. Возглавлял Горское правительство чеченский нефтепромышленник Тапа Чермоев, к правительственному «штабу» также присоединилось несколько чеченских шейхов, авторитет которых среди простых чеченских и ингушских крестьян был достаточно велик. Местом их новой ставки стал Петровск, который они делили с Лазарем Бичераховым.
«…После занятия Петровска, – писал Шляпникову Орджоникидзе, – он (Чермоев. – С. П.) может двигаться по Чечне совершенно свободно… У Чермоева около 10–12 тыс. турецких войск и не знаю сколько разной прочей сволочи… Пойдут ли чеченцы и ингуши за Чермоевым – зависит от быстроты действий с нашей стороны. Если они почувствуют, что мы связаны с Россией, если они увидят хоть небольшой отряд, пришедший из России, они сильно задумаются: идти или нет».
Обращают на себя внимание в письме и такие слова:
«…В Чечне и Ингушетии уверяют, что Чермоева не пустят, но цену этих уверений вы великолепно знаете… Настроение терских казаков в пользу нас. Я думаю, что удастся двинуть их не только против Чермоева, но и против Деникина, если только красноармейцы не начнут их грабить…»
Ещё немного, и можно сделать вывод о двуличии Серго. Ведь в публичных речах он всегда подчёркивал революционность тех же ингушей, а теперь выходило, что революционности их – грош цена? Что казаки больше, чем они революционеры? Нет, никакого двуличия.
Серго имел в виду опасность, исходящую со стороны шейхов и религиозных деятелей. Не так-то много было среди чеченцев или ингушей истинных большевиков. Большинство из тех, кто сочувствовал Советской власти, оставались людьми глубоко религиозными, и даже «идеологический трюк» с участием того же Назира Катханова, который уверял и своих кабардинцев, и других горцев-мусульман, в том, что «шариат равно Советская власть», мог оказаться бесполезным, когда в дело вмешивались авторитетные муллы или «просветлённые шейхи».
Вот что писал об отношении горцев к последним М. К. Левандовский:
«…Появляется на сцене жизни какой-нибудь кавказской народности, веками воспитывавшейся на началах строгой догмы, вероучения, человек с сильной волей, ораторскими дарованиями, и ведёт жизнь сурового аскета. Человек этот постоянно твердит о суетности и бренности земной жизни… день и ночь молится, беспрестанно говорит о величии и силе всевышнего, без конца прославляет его имя, и постепенно за таким человеком упрочняется имя святого шейха, благословенного человека. Слух о нем распространяется далеко по горным аулам, и бедные люди, страждущие божьей правды и спасения, начинают стекаться к святому со всех концов Кавказа… Уходя от старца… новообретенные мюриды (поклонники), разносят по своим аулам весть о старце: уста его дышат небесным благовонием, взгляд его пронизывает и приводит в трепет, он несомненно в длинные часы уединения беседует с Богом.
Через несколько лет у старца появляются сотни мюридов, на доброхотные пожертвования которых выстраивается дом, соответствующий святости старца… Во всяком бедняке, слушающему вас со вниманием, одетом в баранью шкуру вместо рубахи, можете вы найти поклонника такого шейха. Словами его вы никогда не убедите…»
Так что вхождение шейхов в правительство Чермоева вполне могло обеспечить ему поддержку со стороны части населения в случае вторжения в Чечню. Тем более, что районе предполагаемого вторжения, по признанию Серго, никаких красных войск не было.
Описывает Орджоникидзе Шляпникову и нездоровую обстановку, которую так и не удалось искоренить в Пятигорске:
«…Среди партийной публики – нечто невероятное. Грызутся, сплетничают и даже с оружием в руках выступают друг против друга… Вообще, здесь столько дряни и грязи, что не знаю: справлюсь или сбегу…»
Речь тут идёт об очередном конфликте между своими, когда 15 ноября член РВС 11-й армии, осетинский большевик Саханджери Мамсуров обвинил Яна Полуяна в утрате доверия со стороны бойцов и потребовал покинуть пост председателя Реввоенсовета. Сопровождалось это, как писал участник Гражданской войны, а впоследствии военачальник В. Т. Сухоруков, «применением методов, выходящих за рамки партийно-советской и военной субординации».
Склока, как и в случае конфликта Пятигорской ЧК с ЧК республиканской, могла перерасти в вооруженную стычку, но случилось то, что и месяц назад, – в Пятигорске случайно оказался Орджоникидзе и утихомирил обе стороны.
Ко всем этим тревогам добавляется и бедственное положение 11-й армии:
«…армия на бумаге большущая, на деле же она, за малым исключением, никуда не годится, хотя настроение как будто ничего, но полнейшая неразбериха… Фронт из себя представляет разбросанными отдельными кучками людей без всяких связей между собой… Солдаты голые бегут…»
Одежды и обуви у солдат не имеется, жаловался Орджоникидзе. Взять и то и другое, кроме как отобрав у населения, неоткуда. Транспортных средств (броневиков, авто, мотоциклетов) не хватает, истощаются боеприпасы, и самое главное – появился новый враг. Враг непобедимый – это сыпной тиф, который с наступлением холодов усилился и принялся косить бойцов «пачками».
Шляпников передает слова Серго в Москву. К делу подключается Киров, и на Терек направляют Ленинский и Московский полки. Они появятся вскоре в районе Кизляра, что благоприятно скажется на реакции чеченцев и ингушей. Те убедятся, что Россия реагирует, а значит, будет реагировать снова, и массовой поддержки Чермоеву оказано не было.
Повлиял на провал чермоевской авантюры и другой фактор: в Петровске, помимо турок, высадились друзья Лазаря Бичерахова – англичане. Желая наложить лапу на местную нефть, они стали предъявлять свои претензии на Чечню и Дагестан. Возник так называемый конфликт интересов. Поэтому рейд в глубь территории пришлось на время отложить.
Однако основную угрозу для Советской власти на Северном Кавказе представляли не Лазарь, не Чермоев, и даже не турки с англичанами. На противоречиях между ними можно было играть, и играть успешно. Главная опасность исходила от Добровольческой армии, что стала активно развивать наступление в Ставрополье.
С ноября по декабрь у белогвардейских соединений, ведомых полковником Шкуро, генералами Улагаем, Покровским и другими (командовал этой группировкой барон Врангель), крупных побед не было, за исключением взятого в середине ноября Ставрополя. Иные населенные пункты, захваченные «добровольцами», нет-нет, да возвращались красными, и линия фронта до декабря лишь колебалась, не проламываясь в сторону Терека.
Объяснялось это прежде всего значительно превосходящей численностью красных: если верить Врангелю, то в ноябре-декабре части 11-й армии в Ставрополье насчитывали около 70 тыс. штыков, а общее количество «добровольцев» составляло 23 тыс. Советские авторы, к примеру М. Свечников в работе «Борьба Красной Армии на Северном Кавказе. Сентябрь 1918 – апреля 1919», даёт иные цифры – 50–60 тыс., что тоже являлось перевесом значительным.
При этом белогвардейцы были дисциплинированны, великолепно оснащены и вооружены, имели превосходство в военной технике, а также регулярно пополнялись «свежими» кавалерийскими полками с Кубани, из казаков и черкесов.
У красных же всё было с точностью до наоборот: дисциплиной отличались далеко не все, вооружение и боеприпасы иссякали, таял и личный состав: усиливал свою атаку тиф, и «голые солдаты» разбегались кто куда.
Не отличалось талантом и командование на Ставропольском фронте.
В. Т. Сухоруков в своей книге «11-я армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге» с горечью отмечает:
«Кавалерийские дивизии были распылены по всему фронту, получали боевые задачи от начальников стрелковых дивизий… Армейское командование, передоверив этот ценнейший род войск пехотным начальникам, отказалось от массированного использования кавалерии на главном направлении.
Это непонимание роли конных соединений на Северном Кавказе объяснялось невысоким уровнем оперативного руководства как у командования Каспийско-Кавказского фронта, так и у командующего XI армией В. Крузе».