Фальчиков возвращается вечером 31 июля, проходит в зал заседаний и достает из папочки ответ бичераховцев.

Ответ полон «манипулятивных штучек». Съезд народов Терека Моздок признаёт, относится с почтением и доверяет ему. Про желанную автономию впрямую не говорится ни слова. Происходящие боевые действия Моздок считает войной братоубийственной, которую следует прекратить. Но прекращена она будет только в случае полной неприкосновенности станиц и сёл. Уточняются также те комиссары Терской советской республики, которых ни в старом, ни в новом правительстве быть не должно: Бутырин и Фигантер[49]. Ну, и разумеется, Пашковский. Уйти они должны прямо сейчас.

«При выполнении этих условий, – сказано в заключении, – будут приняты все меры для скорейшей явки депутатов станиц и сёл на съезд».

Снова гудят «сомневающиеся». Порою по репликам их в стенограмме кажется: появись на этом съезде сам Бичерахов и произнеси парочку демагогических речей о казачьих социалистических свободах, «сомневающиеся», одарили бы его овациями и передали ему власть.

Но не Бичерахов появился на съезде.

В этот же день, 1 августа 1918 года, делегаты наблюдают шагающего к трибуне Автономова, которого, после случая с повреждением бронепоезда, могли записать и в покойники. Можно уверенно утверждать: Фальчикова и компанию окатило волной благой надежды.

Про то, какие разговоры Автономов вёл на встречах с казаками, им было известно. И по логике, что-то вроде этого должно было прозвучать и здесь. О критике перегибов местных Советов. О грубом поведении красноармейских отрядов. О том, как любят казаков большевики в Москве. Так что Фальчикову и его друзьям оставалось только расслабиться и получать удовольствие (попкорна в тех краях в те времена не употребляли).

«Товарищи делегаты, – произносит Автономов, – с этой кафедры я слышал много речей, освещающих казачье движение, но я не слышал здесь освещения вопроса широко…»

Такое начало вряд-ди вызвало у бичераховской компании отторжение.

Глубоко копает! Почему бы и нет? Путь проговорит подробнее произвол властей, земельный вопрос и прочие причины недовольства терцев-казачков…

«…Я не слышал здесь о том, что этот вопрос ставился в связи с общероссийскими событиями, я слышал только, что казачье движение рассматривается с точки зрения интересов народов Терской области».

Тут и вовсе могло показаться, что Автономов начнёт рассуждать о казачестве в целом, о встречах своих с кремлевскими вождями, об их отношении к тому, как нужно строить политику казачью во всех местах.

Давай, товарищ инспектор-организатор! Расширь географию трагедии!

Он и расширил.

«Надо сказать, что казачье восстание есть восстание против всех трудовых народов! – неожиданно заявляет Автономов. – Если мы развернём карту Северного Кавказа, то мы увидим, что было два пути, соединяющие нас с центральной Россией – путь через Тихорецкую и Царицын и путь через Кизляр. И в то время, как контрреволюционные банды Алексеева (имеется в виду деникинская Добровольческая армия. – С. П.) отрезали Северный Кавказ от России (захватив Тихорецкую. – С. П.), …терские казаки отрезали путь на Кизляр. Я вижу в этом некоторую связь. Тут действия немцев, казаков, Алексеева имеют одинаковый смысл и значение.

Центральная Россия не может получать от нас теперь хлеба; те же красноармейцы, которых так старательно обливают грязью справа (Фальчиков и другие посланцы Бичерахова. – С. П.) и которые теперь проливают свою кровь на полях сражений, не могут получить ни одного снаряда, ни одного патрона, чтобы не позволить вторгнуться немцам в пределы Северного Кавказа».

В этот момент звучат аплодисменты, Фальчиков и его друзья – в недоумении.

Автономов, совсем недавно чуть ли не оправдывавший волнующихся станичников, критиковавший красноармейские отряды, теперь защищает последних и ругается на первых! Хорош друг казаков!

Видно, что Автономов с текстом резолюции съезда ознакомился досконально. Он утверждает, что называть восставших казаков «трудовыми» совершенно недопустимо и какие с ними могут быть переговоры? Каких «трудовых казаков» вы тут ждете? Настоящих вам не пришлют. Он называет действия восставших преступлением. Он заявляет, что «восстание бьёт по интересам всех народов» и «всаживает нож в спину всей Советской России».

Ещё чуть-чуть и все представления о трудовом казачестве Терека он уложит в гроб, накроет крышкой и заколотит наглухо:

«Я сам донской казак, я знаю, что трудовое казачество Дона спасается от Краснова в обширных степях, а трудовое казачество Кубани бежит в заросли и горы, расстреливается Алексеевым… и то казачество, которое идёт теперь за Бичераховым и Алексеевым, есть казачество контрреволюционное. (Шумные аплодисменты.) Для этого казачества не дороги интересы всей России… Я не слышал здесь о том допетровском казачестве, которое дало нам Стеньку Разина, тут говорят о царском казачестве, считаться с которым не приходится…»

…Почему Автономов заговорил вдруг так? Почему из защитника терских казаков он превратился в ярого их критика?

Да, он верил в революционную сознательность казаков. Она брала своё начало с детства, с воспитания отца, прочтения «Казаков» Льва Николаевича Толстого, где речь велась о вольных, харизматичных терцах и становилась она всё прочнее во время совместной работы с председателем Терского Совнаркома Буачидзе по агитации казачьих масс в мае 1918-го.

…Тут, дорогой читатель, пришло время наконец упомянуть ещё об одной трагедии: Самуил Буачидзе уже месяц как был мертв.

20 июня 1918 года, когда Автономов вернулся в Екатеринодар из Москвы, здесь, во Владикавказе был убит товарищ Ной. И убит именно терскими казаками. Произошло это так. В те дни возобновились вооружённые конфликты между рядом станиц Сунженской линии и ингушскими аулами. Две сотни казаков станицы Архонской прискакали во Владикавказ, чтобы укатить из Тенгинских казарм несколько орудий, пулемётов и увезти снаряды. Находившиеся в казармах красноармейцы заняли оборону. Подоспел Буачидзе. И начал уговаривать казаков отказаться от своих планов, обещая уладить конфликт с ингушами миром. Со стороны казаков грянули выстрелы. Буачидзе упал на землю. Через несколько часов от тяжелых ранений председатель Терского Совнаркома скончался.

Эту трагическую новость Автономов, похоже, склонен ещё был расценивать как последствие той «неразумности», которая творилась Советами и красноармейцами по отношению к станичникам. Он, как видим, долго сохранял твёрдость в своем намерении «примирить, Советскую власть с казачеством», – как писал Слащёв. А чинимые со стороны Кубано-Черноморского ЦИК и Шляпникова препоны, только усиливали намерение. Свойственное молодости упрямство, желание доказать тем, кто доверил ему быть инспектором-организатором казачьих и «туземных» войск, свою состоятельность и правоту делали своё.

Но вот, станция Прохладная. Поворотная точка. «Подзащитные» чуть не угрохали своего «адвоката». Отступление. Котляревская. Наблюдая за поведением казаков на переговорах со Шляпниковым, где казаки склонны были договориться, но стоило появиться «начальникам», как склонность исчезала, он наверняка, в который раз вспомнил, как не пропустили его бронепоезд у станции Виноградная. Именно из-за решения офицера.

Верно ведь подметил он, выступая на заседании Казачьего комитета ВЦИК, говоря, что казачество «поддерживает идеи Советской власти, но всё же очень осторожно относится к новшествам, не проверив всех данных, или, как говорится, не спрося броду, не суются за первым встречным крикуном…»

Так что же получилось? Его, искренне желавшего помочь, часть терцев или не послушала или восприняла как того самого «крикуна»? Бичерахов и офицеры им оказались ближе, чем он, свой казак Автономов? Вышло, что не свой?

Сам по себе напрашивается вывод об обидчивости Автономова. Я вам верил, а вы… Нет. Александр Исидорович – не юноша уже. И война, и прошлые конфликты сделали его разумнее и взрослее.

Неприятие сепаратизма – вот главная причина разворота Автономова.

Ещё до карьеры красного главкома, будучи делегатом Донского Войскового круга, он решительно осуждал политику калединцев, направленную на отделение от Советской России, и войну с ней. Отдельные проявления сепаратизма он наблюдал и в политике Кубано-Черноморского ЦИК, и по-своему противостоял им. Очередную разновидность сепаратизма, бичераховского, теперь он наблюдал на Тереке.

Да, как казак, он готов был защищать права других казаков от произвола или перегибов властей. Но только в том случае, если протест их носил местный, локальный характер и не касался целостности страны. Как только же местная «буза» переросла в организованное и вооружённое антисоветское движение с заявлениями об отделении от Советской России, адвокатская линия Автономова стала прокурорской.

А тут ещё, во время боев за Прохладную, Добровольческая армия перешла в наступление и захватила Тихорецкую. Главком Калнин бежал. По слухам – в нижнем белье. Зато не бежал друг Автономова, начальник штаба армии, донской казак Балабин. Он отстреливался до последнего патрона, находясь в штабном вагоне. И погиб вместе с женой, Марией Автономовой, и чадом. Чаду не было и года. Не нужно было Автономову носить пенсне, чтобы узреть ту самую «связь» между «добровольцами» и бичераховцами. Тем более что «связь» эта крепилась кровью его близких.

Вот почему прозвучали эти слова. Вот почему вера в революционную сущность и сознательность терского казачества дала трещину. И трещина грозила перерасти в пропасть.

* * *

Помимо казаков, Автономов в своей речи обратился и к горцам. Он призвал их не поддерживать «переговорную» линию съезда. Линия эта приведёт к победе белых. И после прихода «земли вы не получите, вы увидите, что станицы на плоскости превратятся в неприступные крепости, а Алексеев будет составлять из вас «Дикие дивизии» и гнать на Советскую Россию, но земли вы не получите…»

А после досталось и самому съезду:

«…если здесь говорят, что казачество обмануто, то это есть результат примирительной политики съезда… И если будет так дальше продолжаться, то подойдёт к нам Алексеев, который несомненно имеет здесь связь… Если съезд шаг за шагом будет отстаивать так свои интересы перед диктатором Бичераховым, то это даст возможность существующей там организации выиграть время, и если придут сюда эти господа, то нам придётся не заседать здесь, а разбегаться».

Завершил своё выступление Автономов так:

«Этого Алексеева ждут не только бичераховы, но и многие находящиеся здесь на съезде. (Аплодисменты.) И если сюда приедет Алексеев, то это позволит Бичерахову выкинуть очередной трюк… Бичерахов будет разговаривать не так, как говорит сейчас – он будет вешать и расстреливать. (Шумные аплодисменты.)»

Председатель объявил продолжительный перерыв.

Собирались делегаты через несколько часов, в девять вечера. Не успел председатель сформулировать очередной вопрос, как к трибуне протиснулся длиннобородый есаул Звягин и потребовал слова.

По выступлению бородача чувствовалось, что речь Автономова раздраконила Фальчикова и присных основательно.

«Последнее слово т. Автономова было самым решительным!» – сказал он.

Он также напомнил собравшимся, что в Ессентуках, два месяца назад, агитируя казаков вступать в Красную Армию и воевать против немцев, Автономов произносил совсем другие речи. А сейчас?

«Говоря о соглашательской политике съезда, Автономов хотел сказать: “Бейте казачество!“ – утверждал Звягин.

Ему возразили. Сначала – депутаты, потом председатель: нет, докладчик не говорил этого!

Но Звягин продолжал настаивать на своем:

«…Он также был в Пятигорске, видел всё, что там делалось, и как честный казак, не должен был выступать здесь с такой речью и не призывал бы бить казаков… а говорил бы о мире».

По Звягину выходило, что Автономов объявил терскому казачеству войну. Всему, без права на ошибку. Иначе как ещё его понимать, окрестившего восставшее казачество контрреволюционным?

И всё же обвинения Звягина не точны. Как минимум.

Были и такие слова в выступлении Автономова: «…если трудовые казаки не пойдут против своих обманщиков, то эти казаки – не друзья трудового народа, а его угнетатели».

То есть Автономов допускал всё же, что казаки обмануты, что восстание – в какой-то степени ошибка с их стороны. При этом он указал путь исправления: казаки должны повернуть оружие против своих лидеров, и тогда заслужат прощение. А чтобы они сообразили побыстрее, нужно дать слово пушкам и пулемётам, прекратив переговоры. Пока не подоспел сюда Деникин, пока есть перевес в артиллерии и бронепоездах.

Позицию Автономова поддержало ничтожное меньшинство. Большинству было страшно даже подумать о возможности возобновления войны. Кто-то был обработан «справедливостью» требований Фальчикова, а кто-то не без оснований полагал: если разгорится снова война, то этим не преминут воспользоваться и другие силы: контрреволюционные князья в Кабарде или Осетии, турки, грузины и прочие желающие. И если война затянется (а она реально могла затянуться), то они ударят. Ударят каждый на своем фронте, а на несколько фронтов Терская область воевать не сможет.

Чьи же выступления, помимо того, что говорил Серго, были близкими по духу автономовскому?

Асланбек Шерипов привычно наехал на казаков, как ненавистный им революционный горец. Военный комиссар Бутырин призвал оставить болтовню и заняться конкретным делом: «…связь между контрреволюционными штабами генерала Алексеева и Бичерахова установлена с несомненностью… не занимайтесь маниловщиной… Требуйте гарантий от тех, кто задерживает наши силы своими переговорами, кто готов нас предать…»

Вполне вероятно, что поддержал бы Автономова давний работник Народного Совета, левый эсер А. П. Сахаров, ныне комиссар Нальчикского округа, будь он здесь. Но он находился в Нальчике. И совсем недавно прислал телеграмму о ситуации в Кабарде: «Положение серьёзное… Мы или должны прямо сложить оружие или воевать, но разрозненные перемирия губят всё…»

…2 августа стало известно, что пару суток назад в гостиничный номер Сахарова зашли четверо неизвестных и расстреляли его из наганов.

Мрачные пророчества Автономова начали сбываться.