Вечером 2 августа на съезде выступил народный комиссар внутренних дел Фигантер.

«…Есть предположение, – сообщил он, – что в окрестностях Владикавказа мобилизуются контрреволюционные силы. Два часа тому назад получена телеграмма из Ардона, что там организуются офицерские сотни для свержения Советской власти. Сообщение это исходит от лица, заслуживающего полного доверия.

Такие же сообщения получены из Алагира и Архонки[50].

Во Владикавказе также организуются определенные контрреволюционные группы, которые имеют связь с Бичераховым…»

Силы действительно организовывались. И организация их – есть лишнее подтверждение того, что тирании большевиков на Тереке не существовало.

Не была ликвидирована, к примеру, городская дума. Она, конечно, никакой опасности и не представляла, но всё же… Рудимент буржуазного прошлого, зачем она?

Куда опаснее, впрочем, были отряды вооруженной самообороны, созданные при деятельном участии полковника Ивана Николаевича Беликова ещё в конце 1917 года, во времена его непродолжительного пребывания на посту начальника Владикавказского гарнизона.

Весною 1918-го он, настроенный контрреволюционно, ушёл на нелегальное положение и начал свою борьбу с Советской властью. Отряды при этом остались и от разоружения отказывались категорически. Самыми активными участниками этих сборищ являлись студенты. Командовали ими бывшие царские офицеры.

Помимо работы в городе, Беликов шнырял по селениям ингушей и осетин. Поначалу, если верить его воспоминаниям, к антисоветской борьбе были готовы примкнуть и те и другие. Но ближе к лету ингуши от него откололись.

Произошло это так: Беликов познакомился с представителями английской миссии и попросил у них денег для свержения Советской власти. Англичане согласились. Беликов сообщил об этом своим ингушским друзьям. Те обрадовались страшно, но случилось что-то неожиданное, и англичане давать деньги отказались. Этот факт немедленно охладил пыл ингушских друзей. «Проотвечался» господин полковник. Нельзя иметь дело с таким полковником. К тому же не стоит забывать, что в мае 1918 года Третий съезд народов Терека решил передать ингушам часть казачьих земель Сунженской линии. И это обстоятельство мешало авантюристам подбить на войну простой ингушский народ.

Зато часть осетин нашла антисоветскую болтовню Беликова интересной. Наличие среди них большого числа офицеров, а также несколько недавних конфликтов осетин с ингушами, вселяло в душу Беликова надежду: эти осетины его не подведут.

Оставалось подключить к делу казаков Сунженской линии. Те, несмотря на возможность потери земель, по-прежнему вели себя пассивно. Точно чего-то ждали казаки. Это возмущало господина полковника. Как поднять казачий дух? Что им надо?

«Тут ясно было, – вроде как нашёл он ответ на мучающие его вопросы (Беликов оставил воспоминания), – что нужно что-то эффектное, вроде прохладненского дела, чтобы воодушевить на дальнейшую борьбу казаков; нужно достать и средства для этой борьбы».

Его озаряет дерзкая мысль: Владикавказ! Ну, конечно, нужно захватить Владикавказ! Там не только Терский Совнарком, который можно уничтожить, снеся Советской власти голову, там Государственный Банк, там Монетный двор. Это уж точно вдохновит лидеров казачества. Найти бы только их, этих лидеров.

И в июле эти лидеры находятся:

«…я неожиданно знакомлюсь с генерального штаба полковником Соколовым (казак), который ищет случая втянуть в борьбу с большевиками Сунженскую линию. Мое предложение помощи со стороны горожан и плоскостных осетин приходит как нельзя более кстати…»

Активность в Ардоне, о которой говорил на съезде Фигантер, напрямую связана с этой и дальнейшими встречами. Стефан Августович Соколов, действительно экс-полковник Генштаба, оказывает Беликову всяческую поддержку в создании офицерских и казачьих сотен. Тогда же к этому процессу подключаются ещё два полковника: Алексей Денисович Данильченко и Николай Фёдорович Рощупкин (последнему удается «расшевелить» станицу Тарскую Сунженской линии).

Беликова переполняло ликование. Наверняка уже мерещилась ему слава: победные парады по городу, фото в газетах, поздравительные телеграммы от Деникина и представителей Антанты.

Но тут вдруг выясняется, что Данильченко и Соколов прежде, чем выступить, собираются спросить разрешения у штаба бичераховцев, в Моздоке.

«За благословением», по выражению Беликова, отправился Данильченко. Как утверждает другой очевидец событий – Хутиев, тот наведывался несколько раз. Неоднократные визиты объяснялись тем, что не все в Моздоке верили в успех операции по овладению Владикавказом. Ведь ни сунженские казаки, ни осетины, ещё никак не проявили себя в контрреволюции. А временно исполняющему обязанности командующего бичераховских войск Федюшкину поступали тревожные сведения о настроениях сунженцев и части осетин. Те якобы рассуждали так: пришлют нам оружие из Моздока, будем воевать, не пришлют – подумаем.

Однако в очередной свой визит Данильченко удалось убедить представителей Казачье-крестьянского совета в том, что горожане Владикавказа давно уже обработаны Беликовым, и ждут не дождутся, чтобы разгромить большевиков. И казаки-сунженцы не ударят перед горожанами лицами в грязь. И осетины. Как раз в этот момент от брата вождя восставших Лазаря пришла партия оружия, ею поделились с Данильченко и «благословили» на захват города.

«…Удивительно было решение Каз. – Кр. Совета, – ёрничает полковник Беликов, – его декларация гласила, что „казаки воюют с красными бандами и Совдепами, но не с наркомом (по всей видимости, Беликов так называет Терский Совнарком. – С. П.)“. Правда в списочке, привезенном полк. Данильченко из Моздока, в числе обречённых на расстрел… значились: Пашковский, Егоров, Фигантер…»

Сам же план вторжения, по Хутиеву, выглядел так: люди Беликова должны были взорвать участок железнодорожного полотна, чтобы помешать приходу во Владикавказ бронепоезда Автономова. Бронепоезд стоял на станции Беслан. Одновременно с этим, в ночь с 4 на 5 августа полковник Соколов со своими казаками из Ардона должен войти на окраину Владикавказа, где его встретят офицеры Беликова из городской самообороны, что лишний раз подтверждало готовность самообороны к боям. А дальше уже казаки прорываются в центр, самооборонцы защищают их тыл и в дело включаются казаки сунженских станиц под командованием полковника Рощупкина и те осетины, которых навербовал Беликов.

В назначенную ночь полковник Соколов подошёл к окраине Владикавказа. Казаки с ними были, но меньше, чем планировалось, всего лишь восемьдесят человек, тогда как воевать предстояло против тысячи красных.

«Должны были подойти сотни станиц Змейской и Николаевской, – пишет Хутиев, – но их полковник Соколов не дождался. Подойдя около трёх часов ночи к даче Лабутина, полковник Соколов напрасно искал офицерский пост, его не было. Между тем высланная разведка столкнулась с разъездом керменистов (осетинских большевиков). От них, а также по шуму автомобилей в городе полковник Соколов узнал, что там какая-то тревога, красноармейцы занимают окопы…»

Соколову пришлось убраться из города. Впоследствии, при «разборе полётов» выяснилось, что красноармейцы каким-то образом прознали о готовящемся вторжении и действительно объявили тревогу. Происходила она столь громко и зрелищно, что остальные участники операции предпочли отказаться от прежних планов: полотно не взорвали, навстречу казакам не вышли и т. д.

На совещании заговорщиков вспыхнула перепалка. Соколов уже готов был в корне переработать план вторжения, но Беликов убедил его в обратном. Придавил он коллегу весомым аргументом: эта тревога воспринята красноармейцами как ложная, они расслабятся и к дальнейшему усилению охраны отнесутся халатно.

* * *

6 августа.

Настигая утро, в растворяющейся ночи мчали в город со стороны Ардона и Архонки казаки Соколова, пришпоривая коней, слева – спящая степь, справа – дремлющие синие горы в снежных своих шапках.

Достигнув Владикавказа, они сбавили темп и принялись бесшумно снимать красные заставы. Как только дело было сделано, около трёх сотен пеших и конных соколовцев, прогрохотав по Деревянному мосту, ворвались в центр города.

Там они соединились с участниками самообороны Беликова и устремились в северную часть по Александровскому проспекту, где находился штаб Красной армии. Попутно с этим, с помощью другого отряда, зашедшего со стороны Верхне-Осетинской слободки, были заняты почта и телеграф.

Казакам Рощупкина удалось наконец подорвать рельсы между Михайловской немецкой колонией и городом.

А дальше происходило вот что:

«…около помещения штаба, – писал Коренев, – и старого здания реального училища, превращённого в казармы красноармейской части, завязался упорный бой. Казаки с ходу ворвались в нижний этаж здания, где спали красноармейцы, захватили винтовки, вывели пленных во двор, но проникнуть на верхний этаж они не смогли: проснувшиеся красноармейцы крепко держали оборону. Они забрасывали казаков бомбами и ручными гранатами…

Небольшая группа бойцов под командованием Пау Ти-Сана поднялась на колокольню Линейной церкви и ружейно-пулемётным огнем уничтожала мятежников…

Героически сражались с контрреволюционными бандами в этот первый день керменисты…»

И всё же, несмотря на героизм обороняющихся, организация обороны хромала отчаянно. Соколов и его люди уверенно овладевали городом: улица за улицей, дом за домом переходили под их контроль.

«Вследствие внезапности нападения и быстрого захвата значительной части города, – отмечает Коренев, – в руки контрреволюционных банд попало много советских и партийных работников… всего около 100 человек…

Ю. Г. Пашковский, Ю. П. Фигантер, А. А. Андреев и К. Н. Дигуров были задержаны, к счастью, подчиненными бывшего полицмейстера, подполковника Иванова. Иванов привёл арестованных к себе на квартиру и отвёз на автомобиле в кадетский корпус, где работал IV областной народный съезд. Что побудило подполковника, бывшего полицмейстера поступить так – трудно сказать».

Хутиев объясняет это освобождение тем, что «полковнику Соколову даны были указания Казачье-крестьянским советом – вести войну только с Красной Армией, но отнюдь не с комиссарами…» Тем более что эти комиссары сами готовы уйти в отставку.

Вместе с тем один из задержанных народных комиссаров – Константин Николаевич Дигуров, объяснил случившиеся иначе. Он и подполковник Иванов дружили с детства, и чувство дружбы в подполковнике взяло верх над чувством контрреволюционного долга.

Комиссарам удалось собраться в кадетском корпусе. Бутыриным был организован там штаб обороны. Основной военной силой стала гаубичная батарея под командованием артиллерийского офицера Фёдора Ефимовича Тасуя.

Нажим наступающих был яростен и силён. Ближе к вечеру центр города фактически был ими захвачен. Основные силы красноармейцев сосредоточились на окраинах, в двух слободках: юго-западной – Молоканской и северной – Курской[51]. Чуть в стороне от последней располагался железнодорожный вокзал. У одной из платформ стоял вагон, в котором «квартировал» Орджоникидзе.

Наступил период затяжных позиционных боев. Линия фронта не двигалась ни в ту, ни в другую сторону. Вокзал, как и кадетский корпус, защищало не так-то много сил, вот-вот он мог быть захвачен, и неизвестно, удалось бы уйти самому Орджоникидзе, если бы… не Автономов.

Его бронепоезд приблизился к вокзалу, как только железнодорожные рабочие восстановили подорванные рельсы. Очевидцы говорят о разных датах его появления, но скорее всего произошло это на третий или четвертый день после нападения на город.

Автономов уже командовал другим бронепоездом, ибо «Интернационал» проходил «лечение» в железнодорожных мастерских. Новый железный конь экс-главкома носил имя «Богатырь». Он был рождён здесь, во Владикавказе.

Это подтверждает большевик Павел Сосиевич Кобаидзе:

«В мае 1918 года рабочие Владикавказских жел. дор. мастерских и депо станции построили бронепоезд «Богатырь». Он был вооружен двумя орудиями и станковыми пулемётами. Командовал бронепоездом Автономов»

Приближение «Богатыря» к вокзалу наблюдал лично его сиятельство полковник Беликов, пожелавший прогуляться по Вокзальному проспекту с утра пораньше. Увиденное потрясло его. А у подчиненных отбило желание активничать. Можно только представить себе их удивление: рельсы же были взорваны! Как эта «бронированная глыба» очутилась здесь? Обнюхивают окружающее пространство дула орудий, реет красное знамя над паровозом.

Поначалу Автономов старался бить точечно и не часто, пытаясь лишь подавлять артиллерию врага. Но когда на четвертый день враг, расстреливая вокзал и пути, отключил подачу воды, и «паровозы, – по словам Орджоникидзе, – стали потухать», интенсивность обстрела пришлось увеличить.

«…С окон домов начали жарить по нас, – писал потом Орджоникидзе жене Зинаиде Гавриловне. – …После некоторых колебаний мы принуждены были прибегнуть к „варварскому“ средству – обстрелу центра города из пушек, что и было выполнено Автономовым…»

За гибель сестры и друга посылал эти снаряды совсем недавно и гуманный Автономов, за смерть их ребенка, за предательство Революции и всей Советской России…

На следующее утро Автономов отдал команду о возвращении на станцию Беслан. Паровоз нужно было заправить водою[52]. К бронепоезду прицепили вагон Орджоникидзе. Загрузились в состав и новые пассажиры: бойцы грузинского революционера Саши Гегечкори (со своим отрядом в 200–300 человек он появился на Тереке ещё в июле), осетинские керменисты, некоторые члены Совнаркома.

Станция Беслан от вокзала Владикавказа – всего-то десяток километров, но быстрого прибытия не получилось. На одном из участков опять подорвали рельсы, и их пришлось восстанавливать. По рабочим поначалу били из винтовок, но Автономов быстро угомонил любителей пострелять пулемётными очередями.

Когда «Богатырь» наконец-то достиг своей цели, на перрон высыпала группа каких-то громил с недружелюбными намерениями.

Ими оказались контрреволюционно-настроенные осетины. Их появление описывали в своих заметках керменисты Т. Албегов и Х. Псхациев. Действиями собравшихся, по их словам, руководил некто Татаркан Хадарцев. Он выкрикивал, что дни большевиков сочтены, и появление бронепоезда в Беслане – явное тому подтверждение. Татаркан взывал к аресту Автономова, Орджоникидзе и к завладению бронепоездом.

Но толпа эта оказалось боевой только с виду. Её даже не пришлось охаживать из пулемётов. Казаки Автономова и осетины-керменисты разогнали её чуть ли не пинками.

* * *

Тем временем полковник Соколов заявился в Народный совет. Часть работников его, в отличие от членов Совнаркома, предпочла остаться в городе, и полковник обратился к ним с требованием создать новый орган власти. Долго уговаривать этих товарищей не пришлось. Всего их было человек семнадцать: правые эсеры, меньшевики, представители казаков и чеченцев.

«…предатели провозгласили своё сборище Временным Терским областным народным советом, – пишет Коренев, – и избрали председателем его правого эсера В. Полюхова… Кучка авантюристов, называвших себя „народной властью“, начала с призыва немедленно прекратить военные действия, то есть капитулировать перед контрреволюционными бандами…»

Без участия Бичерахова, конечно, этот политический трюк с установлением новой власти не обошёлся. 15 августа он объявился во Владикавказе, выступил на заседании нового «правительства», призвал народ консолидироваться вокруг него. Разумеется, во имя мира, в котором так нуждается Терский край.

– Ужас, во что превращен центр города! – фальшиво сокрушался Георгий Фёдорович. – Дымятся развалины… Есть раненые и погибшие… Кстати… Лично я был против этой операции…

Помимо этого звенящего пацифизма, Бичерахов привез с собой оружие, патроны и некоего генерала Мадритова, который должен был взять последующую военную операцию под свой контроль, и это означало одно: плоды победы перекочёвывают в карманы Бичерахова, власть переходит к нему.

Для Соколова это не было какой-то новостью, как и мыслей о собственной самостоятельности у него тоже не имелось. Спрашивая разрешения у Моздокского казачье-крестьянского совета, он вёл себя, как подчинённый. Но того, что с ним, без пяти минут победителем, начнут обращаться бесцеремонно, он не ожидал.

И ладно бы его ставил на место новоявленный командующий Мадритов, нет! Ему перечило новое правительство города. То самое правительство, которое собрал, а то и согнал он, Соколов…

Господин полковник потребовал у правительства денег. Не для себя, для нужд бойцов.

– Дайте миллион!

Ему отказали.

Только когда он пригрозил применить силу, ему выдали 500 тысяч. Но потом, правда, забрали половину и передали генералу Мадритову.

В стане Орджоникидзе действовали куда слаженнее и чётче.

Заправив паровоз водой, Автономов выехал за подмогой в Грозный. Произошло это утром 11 августа, и уже к вечеру подмога была доставлена в Беслан – около трёхсот вооруженных рабочих под командованием грозненского военного комиссара Михаила Карловича Левандовского. На счастье Автономова, никакой мобилизацией и агитацией заниматься не пришлось. Отряд уже был сколочен на днях и должен был выехать на Котляревскую, для усиления сил Егорова. Теперь маршрут отряда был изменён. Сила Левандовского была укрупнена ещё одним бронепоездом.

Ну, а пока бронепоезд Автономова совершал своё важное путешествие, в Беслан прибыли добровольцы-осетины из сел Заманкул и Зилга – пешие и конные. Их тут же направили вдоль железной дороги в сторону Владикавказа, для проверки её целостности.

Вместе с ними проследовал и т. н. вспомогательный поезд с рабочими. Рельсы, как и ожидалось, опять были повреждены.