Вечером 9 июля отряды Егорова приблизились к главной военной цели, к станции Прохладная.
«Ночью наши разведчики, – рассказывает о начале операции Ли Чен-тун, – все отличные пловцы, с пулемётами и гранатами, на брёвнах переправились через бурлящую реку. Наш налёт с тыла вызвал у белых панику. Воспользовавшись замешательством часовых, красные конники прорвались через мост и уничтожили его охрану. А на следующий день, при поддержке бронепоезда, красные войска… овладели Прохладной».
Как только бой был закончен, Автономов выехал в «Интернационале» в Котляревскую, которая находилась у отряда Егорова в тылу, и разоружил её. Разоружение прошло без эксцессов, одновременно с этим, по данным современного историка Э. В. Бурды, Автономов провёл митинг и сагитировал около сотни казаков, иногородних и железнодорожников присоединиться к отряду.
«Прохладная занята отрядом во главе с Егоровым, – ликовала газета «Терский казак» № 60 от 11 июля 1918 года. – Кавалерия с песнями проехала по станице, рассеяв страх жителей. Никаких насилий и грабежей нет. Прохладная занята без боя. Казаки оставили её утром, уходя в моздокском направлении. Среди них произошел раскол: молодые казаки и иногородние остались в Прохладной, а старики и офицерство ушли к Моздоку и по железной дороге, и по реке Невольке… Отношение прохладненских казаков, а также котляревских и пришибских очень хорошее…»
Однако не очень хорошим оказалось отношение казаков станицы Подгорной. Она тоже находилась в тылу у советских сил, и разоружить её не вышло.
Бронепоезд был встречен пулемётным и пушечным огнем, Автономов ответил тем же и, проведя разведку боем, вернулся в Прохладную.
На следующий день красные предприняли более решительную атаку. По утверждению Хутиева, Егоровым даже был использован подоспевший откуда-то аэроплан, который сбросил на станицы несколько бомб.
Самолет и огневая мощь «III Интернационала» поначалу сыграли свою роль, и казалось, в рядах мятежников началось смятение, но в этот момент на позициях появился командующий повстанческими войсками генерал Мистулов, и мятежники взбодрились. А потом их бодрость сменилась злостью и желанием мести: на их глазах в шею бравого генерала ударила пуля.
«Несмотря на серьёзность ранения, – вспоминал Хутиев, – большую потерю крови, генерал Мистулов остался на позиции, ободряя казаков и шутя с окружающими. Только сдав своё командование полковнику Н. Н. Федюшкину, он позволил себя увезти в Моздок на излечение».
Казаки принялись огрызаться с новой силой, и красным пришлось снова вернуться на свои позиции.
Бичераховцы тем временем подтянули новые силы, значительно превосходящие группировку красных и под утро 13-го контратаковали. Ударили пушки и пулемёты. Как назло, в этот самый момент в первом вагоне «Интернационала» кто-то пролил бензин.
«…в разгар боя, – вспоминают его участники И. А. Ягудаев и И. Е. Бушман, – в вагоне, примыкавшему к паровозу бронепоезда, начался пожар. Стали взрываться снаряды. Команда бронепоезда самоотверженно стала тушить огонь. Но бронепоезд был выведен из строя».
На этот раз группировка Егорова была вынуждена отступить уже из Прохладной и закрепиться в Котляревской. Под пулями был отцеплен и отогнан пылающий вагон, под пулями подцепляли и увозили пушки, утаскивали ящики с патронами, укатывали пулемёты, десятками теряя бойцов, которых добивали жестоко.
Эта победа вызвала необычайный восторг в Моздоке. Тут же по Тереку стали распространяться слухи о том, что погибло не то 500, не то 700 «большевиков», и долго потом плыли по Тереку и Малке их трупы.
Слухи пришлось опровергать Егорову. В разговоре с представителями газеты «Народная власть» он сказал, что бойцов у него было не 500, а 300 (с учетом примкнувших к Автономову. – С. П.). Часть из них к тому же была направлена в помощь к Беленковичу, который продвигался с боями в сторону Прохладной из Георгиевска.
«Если 500 человек было убито, – призывал читателя к анализу Егоров, – кто же тогда увозил с поля боя артиллерию, пулемёты, всё военное снаряжение?»
Но увы. Несмотря на то что убитых и раненых оказалось значительно меньше, случилось очевидное поражение советских войск. Враг продемонстрировал свой оскал и решимость драться. Представления о бичераховщине, как о кучке авантюристов, за которыми мало кто пойдёт, таяли с каждым днём под жарким солнцем Кавказа.
В десятых числах июля оживились Деникин и Алексеев. Добровольческая армия обрушилась на Тихорецкую и захватила её, нацелившись на Екатеринодар. Одновременно с этим дали знать о себе и южные окраины: меньшевистское правительство Грузии жестоко подавило крестьянское восстание в Душетском уезде, и стало угрожать Терскому Совнаркому, предъявляя пространный ультиматум. Основной его смысл сводился к тому, что Терское правительство должно признать правительство грузинское, игнорируемое Москвой, и заключить с ним мирное соглашение. Также указывалось, что восставших крестьян уезда поддерживали добровольцы советского Терека, которые захватили пленных и разное имущество, увезя во Владикавказ. Необходимо вернуть, товарищи, в противном случае… Прямых угроз в ультиматуме не было, но разного рода словесная эквилибристика давала понять, что они, быть может, и появятся: «Неисполнение этих условий, диктуемых необходимостью создать обстановку, располагающую к дальнейшим дружественным отношениям, заставит правительство республики принять все меры к обеспечению безопасности её границ, жизни и имущества её граждан со всеми вытекающими из таковых мер последствиями…» Требования грузинской стороны, которые в ультиматуме деликатно были названы «предложением», надлежало выполнить «Терской стороне» в течение «24 часов со дня вручения настоящей записки».
А ведь этой «записки» могло и не быть. Спешу напомнить читателю, что в мае, когда грузинские войска по заданию правительства, т. е. «шайки Чхенкели», вломились в Абхазию и стали угрожать Кубани и Тереку, Автономов предлагал бросить на Тифлис корпус Сорокина. И шансы победить были: Германия на тот момент грузин не поддерживала, и они были не так уж и сильны. Но предложение Автономова заблокировал Кубано-Черноморский ЦИК и примкнувший к ним Трифонов.
В таких вот, мягко скажем, сложных условиях (не забываем о том, что неподалеку, на Таманском полуострове сидели ещё немцы), 24 июля 1918 года открылся во Владикавказе Четвертый съезд народов Терека.
Благодаря тому, что 9-го была взята Прохладная, Орджоникидзе сумел переместиться по железной дороге из Пятигорска во Владикавказ и принял самое активное участие в его работе. Главным здесь Серго не был (председателем избрали большевика Ф. Х. Булле, товарищем председателя – «мусульманского социалиста» Ахмета Цаликова[46]), но, сидя в президиуме, показывал открыто, что он здесь не гость, а представитель Центра, и слово его весомо. Получалось ли?
Желание части съезда заключить мирное соглашение с Грузией Серго раскритиковал сразу же. Он дал понять, что такое действие относится к компетенции центральной власти, и в то же время попытался сыграть на местном менталитете:
«…вам ли, представителям Терской республики, – воскликнул он, – бояться одной Грузии? Надо заявить правительству Грузии: „Мы язык угроз и ультиматумов не признаем!“»
«Колосс на глиняных ногах», не иначе, его не признаёт сам грузинский народ! С кем вы собрались договариваться о мире? Чьи условия вы собрались выполнять?
Большинство, к величайшему изумлению Серго, не согласилось с ним. Большинство проголосовало за то, чтобы установить добрососедские отношения с приграничной «державой». 25 июля соглашение с Грузией было заключено. Причём называлось оно соглашением «…о гарантиях неприкосновенности территории Грузии».
Это был проигрыш для Орджоникидзе. Но проигрыш объяснимый: демократия есть демократия. Тем паче что до единства этому съезду было далеко: большевики и примкнувшие к ним осетинские «керменисты»[47], левые эсеры и правые, меньшевики и прочие представители политических движений «местного разлива». Терские казаки, русские крестьяне, балкарцы, кабардинцы, ингуши, осетины, чеченцы… Кипящий котел на горячей кавказской земле…
И не грузинский вопрос был здесь главным, конечно, а «бичераховский». За его правильное разрешение действительно стоило побороться. От этого зависело: быть Советскому Тереку или не быть? А, может, и не только Тереку.
Товарищ Серго обратился к делегатам-казакам. Обратился приветливо, по-доброму. У казаков есть ленинский декрет об автономном управлении своими областями, напомнил он, так стройте свою жизнь по этому декрету, зачем воевать?
Стенограмма фиксирует резкий ответ:
«Не дают!»
Тут же меняется настроение Орджоникидзе:
«Да, не дают, когда вы на основе этого декрета разгоняете совдепы и разбираете железные дороги. Не дают, когда на основании этого декрета вы начинаете войну, а не приходите к областной власти, чтобы попытаться вместе с нею разрешить ваши вопросы. С этим надо покончить!»
Не так-то просто было покончить с этим.
Делегаты-казаки тоже были непросты. Помимо представителей трудового казачества из станиц, сюда явились «гости от Бичерахова», которые принялись играть основную скрипку в казачьей фракции. Г. Ф. Фальчиков, запомнившийся нам позицией по земельному вопросу на Третьем съезде, и некий есаул Звягин – они являлись главными «фронтменами» этой команды.
Казалось бы, ничего плохого в их присутствии не было. Орджоникидзе и Терский Совнарком могли использовать их как своего рода «передатчик» для связи с Моздоком. «Мятежную платформу» этих деятелей можно было разгромить в честных дискуссиях, как неконструктивную, перетащив тем самым на свою сторону большинство.
Однако сложности возникли и с этим. На глазах у президиума эти деятели буквально разлагали съезд. Им, как людям не бесталанным, удалось вселить в головы большинства сомнения в контрреволюционности бичераховщины. Они утверждали, что мятеж есть борьба простых казаков за свои права, что грубо попираются Советской властью. И они настроили съезд на переговоры с позиции виноватых. Большинство народных делегатов было готово переговариваться бесконечно. Главное – достичь мира в области, считали они. Ни одного выстрела больше прозвучать не должно!
Военный комиссар Яков Петрович Бутырин объявляет о приостановлении боевых действий, а съезд принимает решение направить делегацию для переговоров с Бичераховым. Её поручают возглавить т. Шляпникову.
Переговоры происходят на Котляревской. Казаки доброжелательно встречают делегацию и говорят что-то вроде: повоевали и будет, пора бы примириться.
– Так кто же против? – отвечают им.
Появляется Бичерахов. Снимает шляпу, вытирает платочком пот со лба и водружает шляпу обратно.
Он снова требует полной автономии. Он настаивает на выводе красноармейских войск с казачьей территории. К этим требованиям присовокупляется ещё одно, совсем уж наглое: руководству Терской республики следует уйти в отставку.
26 июля делегация возвращается и обо всём рассказывает съезду.
Тут же взрывается Серго:
– Бичерахов – провокатор, подлец и негодяй! Не должно с ним больше быть никаких переговоров!
Однако добрая часть съезда по-прежнему настроена на диалог. Переговоры во имя достижения мира должны продолжаться, убеждено большинство, но не с Бичераховым, а с трудовыми казаками.
– Но мы же все равно упремся в Бичерахова! – пытается возражать Орджоникидзе.
– Нет! – продолжает упорствовать большинство. – Переговоры!
Дискуссии разгораются. Составляются воззвания к терским казакам, направляются новые переговорщики. Бичерахов снова «вредничает» и явно для чего-то тянет время. Вскоре становится известно – для чего: брат его Лазарь вторгся в Дагестан, и теперь может оказать ему реальную поддержку.
27 июля «казачья фракция» переходит в наступление на съезде.
Есаул Звягин (Зинаида Орджоникидзе описывает его как длиннобородого пожилого казака) встаёт со своего места и заявляет, что вчера чрезвычайный комиссар, посланец Москвы, повел себя крайне непристойно и обозвал всех терских казаков мерзавцами, негодяями и черносотенцами.
«Поэтому казачье-крестьянская фракция, – заключает Звягин, – непристойную брань… считает оскорблением трудового народа и от лица этого народа требует от гражданина Орджоникидзе принести извинения перед съездом…»
Стенограмма заседаний сохранила как нападки Звягина, так и ответ чрезвычайного комиссара:
«Орджоникидзе. Я согласен, что съезду было нанесено оскорбление, но оно было нанесено не мной. Кроме того, я не оскорблял казачье-крестьянский съезд, а оскорбил Бичерахова, который третирует нас на каждом шагу. Удивляюсь, как гражданин Звягин выступает здесь с подобными вещами.
Голос со стороны казаков. Не Звягин, а фракция.
Орджоникидзе. Пусть будет так, что господин Звягин выступал от фракции. Вы успокоитесь, если я с трибуны публично извинюсь?.. У меня всегда хватит мужества подтвердить, что я сказал… И если трудовое казачество скажет, чтобы я извинился, если они поняли мои слова как оскорбление себе, я извинюсь. Если вы требуете, чтобы я извинился перед вашей фракцией, то я её не оскорблял. Но перед Бичераховыми, Валаевыми[48] и другими, Орджоникидзе, если даже будет болтаться на веревке, извиняться не будет».
Продолжаются дебаты. Продолжаются встречи с людьми Бичерахова. Последний в своей наглости неутомим. Он почти не допускает компромисса, он чувствует свою силу, он верит в поддержку Деникина, братца, горских князей и оболваненной им массы казачества. Терский Совнарком – в отставку! Если раньше это произносилось им аккуратно, то сейчас он скандирует эти слова без экивоков. За вами, Терским Совнаркомом, нет народной поддержки! За нами она! Восстание казаков – прямое тому подтверждение.
Последние слова особенно обидны для нового председателя Терского Совнаркома – Пашковского. Ведь и впрямь восстал народ, и кровь льется ручьями. В определённый момент Пашковский отчаивается и делает уступку мятежникам, отправляя себя и других комиссаров в отставку. Это происходит в ночь с 29 на 30 июля.
Крики на том заседании, казалось, могли заглушить шум Терека.
Асланбек Шерипов утверждал, что подобная отставка в такое сложное время недопустима.
Орджоникидзе поддержал его и призвал съезд к немедленному вооружённому подавлению бичераховского мятежа.
Его слова были встречены бурными аплодисментами, но толку от них было немного. Войны Бичерахову не объявили.
Съезд лишь только намекнул на то, что она может возобновиться и продолжил отчаянно лавировать. В очередной резолюции, к примеру, делегаты постановили «прекратить сепаратное перемирие» и пригласить к диалогу представителей трудового казачества. Бичерахов! Не смей препятствовать их появлению здесь! – таким был один из главных призывов резолюции. Также там имелся и другой грозный пункт: «…съезд обращается с призывом ко всем трудовым народам о мобилизации всех сил для борьбы с контрреволюцией».
Вместе с тем отставку Терского совнаркома съезд принял. Но обозначил условие: в состав нового правительства войдет «ядро новых работников», а старое прекратит свою работу после выборов.
Резолюцию вручили Фальчикову и отправили его в Моздок.
Новое утро и новый день. Солнце ярко сияет над Столовой горой, скачут «зайчики» по хрустали люстр и паркету, вваливается бесцеремонно в высокие окна густая жара, еле удерживаемая кронами тополей, и, будто не чувствуя её, продолжают бушевать участники, доказывают свою правоту, забывая об отдыхе, лишь делают короткие перерывы ради намаза делегатов-мусульман.