Автономов не просто так уломал Шляпникова на совместную поездку в Кисловодск. И не просто так оставил на Минводах свой вооруженный отряд и поезд. Двигали им не соображения войны, но мира, и в этом он пока был упрям.
Власти Терской республики тоже склонялись к варианту разъяснительной работы среди казачества, пожар восстаний нужно было гасить, а средство Автономов привез вроде как неплохое – ленинский Декрет.
Чего же хотел добиться Александр Исидорович? Только ли разъяснений положений Декрета? Да, это была задача № 1. Но была и вторая, о которой, пожалуй, тому же Шляпникову следовало узнать лишь после удачного её выполнения.
Автономов желал вывести из игры одну из главных сил местной контрреволюции. Таковой силой он считал отряд казаков Шкуро, что обретался в лесу около станицы Бекешевской.
Не исключено, что именно «секретные встречи», помогли ему узнать примерное место обитания полковника и передать ему письмо агитационного, если не воспитательного характера.
Точное содержание его установить, увы, невозможно, в архивах письма нет, да и сам Шкуро не вспоминал о нём в своих мемуарах. Зато вспоминал о нём Слащёв. И судя по его эпистолярному наследию, посланием своим Автономов призывал Шкуро одуматься, вернуть отряд на службу Советской власти и вспомнить, что задачей его была война с германскими оккупантами. Казакам Автономов обещал прощение. Станицам – разумную политику, провозглашенную Москвой.
Как на это отреагировал Шкуро? Посмеялся, замахнув пару стаканов? Не факт. На тот момент ему было не до смеха. Выброшенный из Кисловодска, он несколько раз попадал в стычки с красноармейскими отрядами, а у последних сил на тот момент было явно больше. Так что над предложением Автономова можно было подумать.
И всё же слово произнесенное – сильнее письменного. Слащёв даёт понять, что лично отговорил полковника от подобных размышлений, а тем более – действий.
«Я первый уже, – хвастается своей прозорливостью Яков Александрович, – недоверчиво отнёсся к Автономову и категорически отклонил всякую мысль, чтобы сговориться с властью, не имеющей всякой власти. Она могла сколько угодно гарантировать безопасность жизни и прав казаков… Немцы на Кавказ не наступали, так что всякие слова о самозащите русских народностей от иностранного вторжения отпадали…»
Короче, письмо оказалось затеей напрасной. Шкуро и Слащёв понимали, конечно, что здесь, в районе Кисловодска, их расколошматят. И это окончательно убедило господ офицеров в необходимости третьего пути. Не сражаться вместе с Бичераховым, не сдаваться на милость Автономова и Терского Совнаркома решили они, а уходить. Тайными тропами уходить на север, на встречу Добровольческой армии…
Терек же продолжал бурлить.
К началу июля волна бичераховского мятежа захлестнула Моздокский и Кизлярский отделы, вкатилась в Пятигорский и коснулась т. н. Владикавказской линии. Главными «трофеями» бичераховцев здесь конечно же стали железнодорожная станция Прохладная и одноименная станица, а также станицы Александровская, Приближняя, Подгорная и другие.
Комиссар здравоохранения Лепко поделился с газетой «Народная власть» своими впечатлениями от посещения этих мест. С его слов, власть в мятежных станицах перешла к отрядам самообороны, которые возглавляли «вновь нацепившие погоны» офицеры. Поезда на станциях тщательно досматривались, подозрительные лица выводились из вагонов и расстреливались. В помещении станичного правления Прохладной вывесили портрет Николая II.
По линии железной дороги, говорил Лепко, рассылались телеграммы: «При появлении эшелонов с большевиками немедленно взрывать мосты и портить железнодорожные пути».
«Терской угар» во всей «красе» будто. Но нет. Не во всей.
В станице Марьинской, к примеру, казаки проигнорировали призыв полковника Гаджиева о мобилизации в ряды бичераховского войска. С ещё большей решимостью отказались встать на сторону контрреволюции казаки Солдатской станицы. Их отказ вынудил другого бичераховского полковника, Агоева, обстрелять Солдатскую из тяжелых орудий, после чего многие казаки покинули родные хаты и организовали красный партизанский отряд.
Чуть позже произошёл и совсем уже вопиющий для Бичерахова случай. В станицу Государственную Моздокского отдела (очаговая зона контрреволюции) в середине июля приехал член Терского Совнаркома, терский казак и уроженец Государственной, Владимир Иванович Кучура. Он появился в станице на рассвете, вышел на площадь и дал сигнал тревоги, ударив в станичный колокол.
Кучура обратился к станичникам с призывом прекратить мятеж, и те вдруг… согласились. А господа офицеры под шумок благоразумно убрались прочь.
«Советская власть в станице была восстановлена без жертв, без кровопролития, – узнаём из материала советского журналиста А. Сафронова. – Белогвардейцы вынуждены были отступить… он (Кучура. – С. П.) сразу же приступил к комплектованию красно-партизанского отряда… Вскоре уже в нём было 700 человек пехоты… казачий полк в 1200 сабель, полевая батарея из 4 орудий…»
Отряд ушёл в сторону Ставрополя и ближе к осени вернулся на Терек.
Почему же казаки Государственной, принявшие поначалу самое деятельное участие в мятеже, изменили вдруг свою позицию? Что именно говорил им Кучура? Сафронов этих подробностей не приводит, как и другие авторы.
Некоторую ясность вносит наш старый знакомый, полковник Хутиев. Он уточняет, что перед тем, как появиться в родной станице, Владимир Иванович заехал под Прохладную и увёл с позиций две сотни земляков. Аргументы при этом были такие: «Советская власть является законной преемницей государственной власти и что восставшие против этой власти есть не что иное, как бунтари».
Можно, конечно же предположить, что казаки, у которых свежи ещё были представления о дисциплине и государственной верности, внезапно одумались и раскаялись. Но помня о причинах восстания и о том, как оно протекало, употребление исключительно этих доводов звучало бы как угроза, и могли вызвать обратный эффект. Поэтому призывы Кучуры обязательно должны были сопровождаться уверениями в том, что Советская власть признаёт казачество, верит ему и не собирается его истреблять. Доказать это можно было только с газетой «Известия» в руках, где был напечатан ленинский декрет. А «Известия» с декретом привёз на Терек Автономов, и благодаря его встречам с терцами: и под станицей Александрийской, где простые казаки хотели пропустить его бронепоезд, но этому помешали офицеры, и во время «секретных встреч» в других станицах, часть казачества начинала всё же сомневаться в «правде» Бичерахова и необходимости продолжать восстание.
Так что вот оно – подспорье речей Кучуры. Казаки Государственной, знавшие о декрете Ленина и агитации Автономова по слухам, нашли подтверждение этих слухов в словах своего земляка.
Бичерахов вовремя улавливает сомнения казаков. Поэтому, не ослабляя военного напора, он спешит легализовать себя, назваться властью, разубедив сомневающихся в том, что их втянули в что-то незаконное. Я – и есть настоящая власть, хочет сказать казакам Бичерахов, за власть вы воюете, а не против.
Для этих целей 3 июля он собирает в Моздоке свой, Казачье-крестьянский съезд. Поначалу Терскому Совнаркому это кажется даже хорошей затеей, хорошим шансом погасить мятеж путём убеждения на заседаниях. В Моздок направляется делегация из казачьей фракции Терского Народного Совета[44].
О состоятельности этих надежд можно судить по выдержке из стенограммы заседания, опубликованной в газете «Терский казак» № 63 от 17.07.1918.
На трибуну выходит некто правый эсер Мерхалев:
«Мерхалев: Товарищи! (Тут вам нет товарищей! – кричат со скамей. – Вы со своими товарищами погубили Россию!)
– Товарищи и граждане! (Опять товарищи!..)
– Граждане, я хочу сказать…»
Стало понятно: съезд на мир не настроен. Съезд настроен на разборки. Представители же казачьей фракции Народного Совета вместо того, чтобы заклеймить с трибуны это сборище, как предателей и мятежников, предпочли отмолчаться. А кое-кто и вовсе перешёл в бичераховский стан.
С первых же дней на съезде стало звучать требование о казачьей автономии со столицей в Моздоке. Интересно, что некоторые демагоги обосновывали законность и логичность такого требования тем самым Декретом. Ленин разрешил казакам самоуправление, самоуправление – это самостоятельность, а самостоятельность – автономия и есть. Какого же беса вам что-то не нравится? – деланно изумлялись демагоги, адресуя вопрос Терскому Совнаркому.
7 июля было избрано правительство съезда – Терский казачье-крестьянский совет. Его ожидаемо возглавил Бичерахов. Командовать вооруженными силами предложили боевому генералу Эльмурзе Асланбековичу Мистулову.
Тут же во Владикавказ полетели различного рода воззвания и ультиматумы об освобождении арестованных казаков и офицеров и выводе со всей «казачьей территории» советских войск. Откровенно войны не объявляя, Казачье-крестьянский совет поспешил заявить, что драться за свою свободу их люди готовы решительно.
Какими силами? – возникает резонный вопрос. Своими? Да, силы у них были и определенные успехи имелись: захвачена Прохладная, окружен Кизляр. Однако зная, что и у Совнаркома войск хватает, и Северо-Кавказская армия может прислать помощь, рассчитывать только на себя было глупо.
Ещё до начала своего мятежа, в различные контрреволюционные штабы Бичерахов направил своих эмиссаров. Вскоре он получил заверения о готовности к совместным действиям. Половина из них не «сработала», конечно, зато другой половины для того, чтобы заварить кровавую кашу, хватило вполне.
Итак, кто же выступил в роли потенциальных союзников?
«Моздокское контрреволюционное гнездо, – утверждает советский историк Д. З. Коренев, – было тесно связано с Добровольческой армией генерала Деникина».
Такое утверждение, конечно, может показаться слишком уж советским. Однако тот же Хутиев в своих мемуарах подтверждает его: несмотря на свою «социалистическую сущность» и «склонность к демократии», Бичерахов поначалу был не прочь воспользоваться поддержкой Антона Ивановича. А сам Деникин пишет, что выступление на Тереке должно было начаться в августе, после уборки урожая, что также подтверждает «обмен мнениями» между сторонами.
Почему же мятеж начался раньше срока? Скорее всего, потому что Бичерахов понял: нужно «ковать железо, пока оно горячо». Слишком уж активно в конце июня стали происходить выступления в разных станицах, и не подхвати он их тогда, в августе могло бы ничего не получиться. Уладила бы Советская власть дело или мечом или миром.
Помимо Деникина, образовалась и другая «группа поддержки». Та, что в скором времени сработает «на все сто».
«…Имелась несомненно договорённость и с горской контрреволюцией, – пишет Коренев, – особенно в Осетии, Чечне и Кабарде… К тому же в Моздоке особые надежды возлагались на помощь брата Георгия Бичерахова – Лазаря… на ожидавшееся прибытие в Терскую область его большого отряда. Отряд этот был сформирован из остатков русской армии в Месопотамии и Иране… Содержали отряд англичане; он имел артиллерию и броневики».
Для того, чтобы отбить у противника Прохладную, решением Терского Совнаркома создается военная группировка под началом бывшего царского офицера, Павла Васильевича Егорова. Составляют её бронепоезд «III Интернационал» и самые что ни на есть «красные интербригады»: владикавказская рабочая дружина, кавалеристы-кабардинцы, которыми командовал видный революционный деятель Бетал Калмыков, осетины, ингуши, чеченцы и даже отряд китайцев, что добавляло особого колорита.
Как появились китайцы в этих краях?
Ещё в начале двадцатого века нищенское существование на родине толкнуло их в Россию. Расселившись на значительной части её территории, они занялись деятельностью разноплановой: торговлей, сельским хозяйством, заводским и шахтёрским трудом, рубкой леса, рыбной ловлей и т. д. Когда в России одна за другой грянули революции, значительная часть китайцев из простых рабочих поддержала большевиков. Резон был прямой – зарплату китайские пролетарии получали ничтожную.
Отрядом «терских китайцев» командовал Пау Ти-Сан. Попал он в Россию ещё мальчиком. Один из его бойцов – Ли Чен-тун описывает земляка, как бравого молодого парня в кожаной тужурке, который никогда не расставался с маузером.
«Бывалый матрос, – вспоминал Ли, – он до революции много плавал на русских и английских кораблях, владел иностранными языками, был человеком большой культуры».
Дисциплина в отряде была железной, и не случайно – китайцы являлись чуть ли не главной боевой силой Терской ЧК, они занимались охраной железнодорожного вокзала Владикавказа, банка и других важных объектов.
Когда началось восстание, вспоминает Ли Чен-тун, несколько сотен его земляков загрузились в эшелон, который демонстративно в течение суток курсировал по железной дороге мимо «проблемных» станиц и аулов, делая длительные остановки. То была профилактическая, устрашающая акция. Среди казаков и горцев стремительно стали распространяться слухи о том, что Ленин (якобы) прислал на Терек целую дивизию китайцев для подавления восстания.
Разгар подготовки к подавлению мятежа совпал с приездом в Пятигорск Серго Орджоникидзе. Появляется он 7 июля вместе с женой, Зинаидой Гавриловной и Шляпниковым. Настроение – боевое.
Совсем недавно, в Екатеринодаре, на съезде Советов Кубано-Черноморской и Ставропольской республик, несмотря на протесты Балиса и Ко, Серго «протащил» решение об объединении Кубано-Черноморской, Терской[45] и Ставропольской республик в одну – Северокавказскую Советскую республику.
В честь его приезда в Пятигорске устраивают большой митинг. На нем Серго проводит своего рода политинформацию: рассказал о создании новой республики, об обстановке на фронтах, а также о том, что 6 июля в Москве состоялся мятеж левых эсеров, который успешно подавлен.
Там же он встречается с Автономовым и вносит окончательную ясность в его судьбу.
Он подтверждает его статус инспектора-организатора. Его знают здесь и, соответственно, республике в этот момент он нужен. И как организатор, и как военачальник. Армии, конечно, ему не дадут, здесь и своих командиров хватает, но Автономов и не настаивает на этом. Он заверяет Серго, что готов бороться за Советскую власть в любом качестве. Бьют по рукам. Шляпников не возражает, ну, или делает вид, что возражений нет.
Автономову возвращают отряд. А вместо его паровоза «с несколькими блиндированными вагонами, носящих громкое имя бронепоезда», как иронизировал Александр Гаврилович, доверяют настоящий, мощный, хорошо знакомый уже бронепоезд «III Интернационал».
Таким образом, к 9-му числу численность вооружённой группировки Егорова составила 300 с небольшим человек, плюс два бронепоезда (бывший блиндированный поезд Автономова играл теперь роль вспомогательного).