«Утром 30 июня ко мне в вагон явились комендант поезда т. Широков и политический работник Б. Д. Пинсон, оба весьма встревоженные. Б. Д. Пинсон в минуты тревоги так разводил руками, как будто хотел улететь на них…»

Это – строки из рукописи А. Г. Шляпникова «За хлебом и нефтью».

Продолжая работать вместе со Сталиным по «выкачке хлеба» через Царицын в Центр, он направлялся в те дни с визитом на Терек. И совершенно случайно повстречал на железнодорожной станции в Минводах Автономова.

«…– Вы знаете, А. Г., – обратились они ко мне, – у нас на станции сейчас будет бой!

– Нет, не знаю… С кем же бой, где враги?

– Приехал Автономов со своим отрядом и бронированными вагонами. На станции они встретились уже с Беленковичем и поругались. Они – враги, и приближенные, адъютанты того и другого уверены, что без вооружённой драки не обойтись.

Зная нравы местных партизанских руководителей, можно было ожидать и взаимного побоища – на потеху врагам, стоявшим в нескольких километрах от станции…

Я приказал пригласить ко мне Автономова и Беленковича… Когда они заняли места по моему указанию и оказались друг против друга, разделённые письменным столиком, они впились один в другого глазами и, опираясь на стол руками, поднялись с рычанием друг на друга…»

Беленкович упрекал Автономова в том, что он выдал в своё время мандат Шкуро, а тот навербовал по этому мандату казаков и бросил их против Советской власти. Об упреках Автономова Шляпников не сообщает, однако предположить их содержание нетрудно: отряд Беленковича бросил в своё время позиции под Ростовом-на-Дону, убежав от немцев, а теперь допускает произвол против терских казаков, компрометируя Советскую власть.

Шляпников в некотором замешательстве. Об Автономове он знает самое общее. Был главкомом. Вступил в конфликт с ЦИК, история мутная и нехорошая. При этом и к Беленковичу у него отношение неоднозначное, местами ироничное.

«…т. Беленкович молодой, белоусый, с подвязанной на костыле ногой, производил впечатление боевого инвалида. Несмотря на подвязанную на простой деревянный костыль ногу, передвигался он быстро, ловко взбирался в вагон, сопровождаемый адъютантами и… маленьким медвежонком».

О «похождениях» его бойцов и реквизициях в станицах Шляпникову тоже известно. Но вместе с тем Беленкович в данный момент представляет собой одну из главных вооруженных сил Терской республики. Да и упрёк в адрес Автономова по поводу Шкуро и мандата – аргумент весомый.

Поэтому в споре «партизанских вождей» Александр Гаврилович встает на сторону Беленковича.

«Я был изумлён и возмущён подобного рода проявлением ненависти, – вместе с тем продолжает Шляпников, – и тут же предложил не забывать, у кого они находятся, и тотчас же прекратить показывать зверинец…»

Шляпников спрашивает у Автономова о цели его прибытия на Минеральные Воды. Тот отвечает, что уполномочен Троцким быть инспектором-организатором казачьих и горских войск. Оставляя «за кадром» своё пребывание в Екатеринодаре и попытку прорваться во Владикавказ, Автономов говорит, что собирается начать работу с Пятигорского отдела, намерен встретиться в Пятигорске с представителями Терского народного совета и «там договориться конкретно».

Шляпников настораживается. Мне, дескать, товарищ Автономов, о вашем назначении ничего не известно.

Казалось бы, нужно показать Шляпникову мандат с подписью Троцкого, и разговор пойдёт по-другому, но Александру Гавриловичу передаётся другая бумага, несколько странная, не мандат, причём не сразу…

Так был ли вообще мандат Троцкого?

И на этот вопрос нельзя ответить однозначно.

По всему получается, что Автономова как бы назначили инспектором-организатором, а как бы и нет. То есть назначили… но с оговоркой.

Товарищ Троцкий, понимая, что на Северном Кавказе не всё так просто, передал через Автономова комиссару Северо-Кавказского военного округа тов. Зедину письмо, в котором попросил рассмотреть вопрос о его назначении. Зедин был не против, но опять с оговоркой, – учитывая мнение местных товарищей, т. е. кубанских и терских властей.

В итоге, не получив согласия Кубано-Черноморского ЦИК, Автономов оказался в подвешенном состоянии. Не нужно даже юристом быть, чтобы понять, что без бумажки ты… никто. А он был юристом, Александр Исидорович, и поэтому пошёл на решительный шаг – наделил необходимыми полномочиями себя сам.

Вечером того же дня Шляпников получает от вестового Автономова пакет.

В нём находился экземпляр того самого ленинского декрета о казачьих областях и войсках, «напечатанный очень хорошей печатью», а ниже, утверждает Шляпников, «вслед за подписями председателя Совнаркома, управделами и секретаря» был напечатан… приказ Автономова № 1.

«Ввиду того, – возвещал Александр Исидорович, – что Советом народных комиссаров Российской Социалистической Федеративной Республики я назначен на пост инспектора-организатора казачьих и туземных войск в областях: Кубанской, Терской, Дагестанской, в силу чего мне предоставлено право формировать полки и дивизии Северо-Кавказского округа, предлагаю всем, кого это касается, обращаться ко мне за всеми справками и указаниями и неукоснительно следовать моим предписаниям.

Инспектор-организатор казачьих и туземных войск областей: Кубанской, Терской и Дагестанской А. Автономов. Ст. Тихорецкая, 27 июня 1918 года».

Конечно же, вместо «я» в Приказе должно было быть написано «он», вместо «мне» – «ему», вместо «ко мне» – «к нему», и подпись должна быть иная, как минимум – «Зедин». Но не нужно расценивать сей документ исключительно как наглость Автономова. Просто связь в те дни, как утверждает Шляпников, и с Москвой, и с Царицыным была прервана. Как в Минводах, так в Екатеринодаре и Тихорецкой. И ни Автономов, ни Кубано-Черноморский ЦИК не могли получить ответов на свои вопросы: Автономов – о подтверждении своих полномочий, а ЦИК – об их отмене.

Так что же в свете всего перечисленного представляет собой «нормотворчество» Автономова? Авантюризм? Отчасти. Но больше в этом шаге не авантюризма всё же, а искреннего желания как можно быстрее приступить к порученному делу и сделать всё, чтобы спасти казаков, вернуть их из стана врагов в стан друзей Советской власти.

Александр Исидорович повторил старый ход. В феврале им уже был издан Приказ № 1 и тоже в Тихорецкой. Тогда он сам утвердил себя главкомом Юго-Восточной революционной армии, а отдельных товарищей – членами штаба. Оригинальный ход, бесспорно, но, с другой стороны, это было просто подтверждением на бумаге результатов выборов. Его ведь именно выбрали бойцы на должность главкома, а потом этот формальный приказ Автономова был подтвержден вполне конкретным приказом – Антонова-Овсеенко.

Здесь же выборов не было, было лишь устное назначение Троцкого и почти подтверждение его Зединым. Поэтому не «состряпать» очередной Приказ № 1 Автономов не мог. Работать нужно было немедленно, а известности в этих краях и важного вида, который он научился тогда на себя напускать, для этого не хватало. Да, нужна «бумажка». И она появилась, составленная хитро. Приказ, напечатанный на одном бланке с Декретом, смотрелся приложением к последнему. И не к газетному его варианту, а к оригиналу, с подписью Ленина. Это, по мнению Автономова, должно было психологически сработать. А ещё бы лучше сработало (понимаем уже сейчас), если бы пальцы машинистки вбили вместо «27.06.1918» и «станция Тихорецкая», какое-нибудь «17.06» и «Москва. Кремль». Но что уж теперь! Что вбила, то и вбила.

Потом, рассчитывал Автономов, после того как он договорится с терскими товарищами, Зедин утвердил бы его окончательно.

Ну, а Шляпников, по причине отсутствия связи, уточнить полномочия «гостя» ни у Троцкого, ни у Зедина, не мог. И поэтому пытался прояснить их сам.

– С какой стати с вами, «инспектором-миротворцем», вооруженный отряд?

Признаемся себе, в условиях Гражданской войны такой вопрос звучал странно.

Однако склонный к иронии Автономов не задаёт Шляпникову встречного саркастического вопроса и не даёт шутливого ответа. Он просто объясняет, что намерен поехать с отрядом в Пятигорск.

Это намерение вызывает у Александра Гавриловича горячий протест.

«Вскрывается» Александр Гаврилович. Он признается, что не только против этой поездки, он вообще ярый противник создания вооруженных формирований из казаков.

«Нужно было отобрать у Автономова его отряд и те несколько блиндированных вагонов, которые находились в его распоряжении и носили громкое название бронепоезда», – думает в этот момент Шляпников и прикидывает, как бы это сделать хитро, не конфликтуя.

Выход находится быстро.

Маневрируя между приказом и предложением, он говорит о том, что самостоятельные отряды курсировать по территории Терской республики не должны, им необходимо влиться в состав здешних вооруженных сил, т. е. в состав отряда Беленковича.

Автономов добродушно разводит руками.

Он и не против. Если нужно, он готов повоевать хоть сейчас за Советскую власть, а потом приступить к своим инспекторским обязанностям.

Беленкович, услышав про возможность пополнения своего отряда казаками Автономова, начинает предупредительно покряхтывать.

Шляпников понимает: сказано что-то не то.

«…Пустить его отряд в бой в составе войск Беленковича, – озаряет его, – было опасно. Этой опасности не скрывал и сам Беленкович…»

И Александр Гаврилович принимает другое решение. Для Автономова оно – не провал, а обозначение очередной паузы перед тем, как начать своё дело. Шляпников предлагает оставить отряд здесь, на Минводах, в резерве. И не возражает, если Автономов сам, без отряда, прокатится с ним в Пятигорск и Кисловодск для общения с терскими товарищами.

* * *

Впечатления о поездке у Шляпникова вышли мрачноватые:

«В Пятигорске и Кисловодске я пробыл в этот раз всего лишь пару часов. Познакомился с тт. Анджиевским, Иванченко, Бутыриным. Кисловодск несколько дней перед тем, подвергся налету полковника Шкуро, забравшего из города проживавшую там старуху Романову М. Ф., а в станице „мобилизовал“ казаков и увёл с собой на разбой.

Налёт носил шумливый характер, но своей неожиданностью стоил нам 19 убитых и 40 раненых. От него же пострадало здание совета – вся стена, выходившая в сторону железнодорожного парка (курзала), была усеяна пулями: стреляли из пулемёта с горы. Один из мостов через Подкумок был сожжен Шкуро».

На станцию Минеральные Воды Шляпников вернулся в тот же вечер, без Автономова, и его уже ждали новые гости.

Товарищ Островская и группа представителей Кубано-Черноморского ЦИК топтались с большими чемоданами на перроне. Явились они для того, чтобы получить у Шляпникова для нужд республики пять миллионов рублей.

Деньги были выданы незамедлительно. Пока же шли подсчет и перекидывание пачек из чемодана в чемодан, Александр Гаврилович как бы невзначай рассказал об утренней встрече с бывшим главкомом.

Товарищ Островская всплеснула ладонями. А у кого-то могли выпасть и деньги из рук. Прозвучавшая фамилия «Автономов» вызвала бурную реакцию, сравнимую с коллективной исповедью прихожан перед пастырем, когда прихожане узнали, что конец света наступит минут через пять.

Представители ЦИК, перебивая друг друга, принялись причитать: мы очень обеспокоены возвращением Автономова на Северном Кавказе, т. Шляпников; а решение тт. Троцкого и Зедина, давшим Автономову новое назначение, неправильное; Автономов активничал в местных Советах, т. Шляпников, он встречался с французами; отзовите его, т. Шляпников, он опасен; его назначение подрывает «доверие населения к Советской власти».

Уже после этих причитаний Шляпников, как представитель Центра, мог бы принять принципиальное решение – отозвать Автономова!

Но лишнюю ответственность, не зная официальной позиции Троцкого, ему брать на себя не хотелось.

Шляпников направляет письмо главкому Калнину. Тот всё же находится в прямом подчинении Троцкого, Снесарева и Зедина, и какой-то информацией обладать должен.

«…Дорогой товарищ! – приветствует его Шляпников. – Несколько дней назад я встретил в Минеральных Водах известного на юге бывшего главнокомандующего… Автономова. Целый ряд советских работников обратился ко мне с вопросами о том, как и почему появился здесь Автономов, от кого получил свои полномочия и т. п. Высказывались всяческие опасения, пожелания его удаления и т. п.

Будучи отрезан от Центра, я не имею возможности проверить отношение народного комиссара по военным делам к Автономову, не могу также снестись по вопросу о целесообразности формирования в данный момент казачьих отрядов. Около Автономова уже начинаются какие-то интриги. Между Автономовым и Беленковичем уже в первый день начались взаимные угрозы… Около него увиваются представители франко-английской миссии. На неладах между Беленковичем и Автономовым кое-кто строит свою политику. Говорят о секретных встречах Автономова с казачьими отделами при Советах. Атмосфера создается неприятная. Лично Автономов производит располагающее впечатление, но его я совершенно не знаю ни по прошлой деятельности, ни по теперешним планам. От Вас желаю получить о нём сведения, а также сообщение, кем и на какое дело он уполномочен. Если эти полномочия даны Вами или Вам подведомственными лицами или учреждениями, тогда я прошу Вас временно отозвать его, дав ему какую-либо другую работу. Если требуется более официальное отношение по сему случаю, сообщите телеграфно, будет сделано. С товарищеским приветом, народный комиссар труда – общий руководитель продовольственным делом Юга России А. Шляпников».

Как видно, Александр Гаврилович намекает Калнину: смотрите, Карл Иванович, как он вольно себя ведёт! если ухудшится здесь ситуация из-за его заигрываний с казаками, отвечать будете вы!

Калнин – не дурак, полагает Шляпников, он поймет нежелательность здесь Автономова и примет меры к тому, чтобы никакой казачьей агитацией тот здесь не занимался и убрался восвояси.

Однако ответ, написанный в тот же день, путает его планы.

«Т. Шляпников! – отвечает ему Калнин. – Ваше сообщение относительно Автономова я передал т. Орджоникидзе. Никаких мандатов и полномочий я Автономову не давал. Относительно организации казачьих войск я предполагаю, что в данное время это лишнее, ибо ещё не разоружены те банды, которые были созданы. Главком Калнин. 7/VII–18 г.».

Лаконичный, разумный и… благородный ответ. Полнейшее согласие с мнением наркома Шляпникова о ненужности формирования казачьих отрядов – с одной стороны. И помощь бывшему «патрону» – с другой. Несмотря на желание в лучшую сторону отличиться от своего предшественника, оснований ненавидеть его у Калнина всё же не было. Отношения их были если не дружескими, то товарищескими, а понятие чести никто не отменял.

Калнин просигнализировал о проблемах Автономова именно товарищу Серго, а не кому-то другому. Он понимал, что Орджоникидзе хорошо относится к Автономову. И такое отношение было бы гарантией разрешения дела по справедливости.

Такой исход был хорош и для Шляпникова. Я, дескать, вообще занимаюсь продовольствием, мог рассудить он. Вы, товарищ Орджоникидзе, – чрезвычайный комиссар по делам Юга, и Автономов – ваш «клиент». Вот и разбирайтесь с ним сами.

На этом можно было бы и угомониться, но, поразмыслив, Александр Гаврилович всё же сумел достучаться до Царицына и сообщить обо всем фигуре более влиятельной – Сталину.

И тот, имеющий бесперебойную связь с Москвой, немедленно вышел на Ленина.

«…Если Троцкий будет, – написал он 10 июля 1918 года, – не задумываясь раздавать направо и налево мандаты Трифонову (Донская область), Автономову (Кубанская область), Коппе (Ставрополь), членам французской миссии (заслужившим ареста) и т. д., то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас всё развалится на Северном Кавказе, и этот край окончательно потеряем… Вдолбите ему в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получается скандал для Советской власти…»

В телеграмме от 11 июля (непосредственный адресат – Троцкий, копия – Ленину) Сталин конкретизирует свою позицию:

«…Автономов дружит с французами и, по общему уверению, попустительствует казачьим бандам, взрывающим железную дорогу…»

Здесь может сложиться впечатление, что тов. Коба недоволен именно Автономовым. Но нет, информация Иосифа Виссарионовича, к счастью для нашего героя, в большей части посвящена не ему. Он – всего лишь штрих к части претензий, которые относятся к политике Центра по отношению к казакам, политике, по мнению Сталина, ошибочной.

«…Отдельная казачья мобилизация повредила нам не только в Донской, – сообщает он, – но в Кубано-Терской областях. Получив оружие и подчиняясь своим старым есаулам, казаки открыли частичные выступления, стали взрывать железные дороги по всему Северному Кавказу… речь может быть только о “всеобщей” мобилизации без выделения казаков в особую курию. Только таким образом можно использовать казаков, как военную силу. Существующий в Москве “Казачий комитет” оторван от жизни и не имеет представления о действительных условиях на местах…»

Его ли это дело? Ведь не он вождь Красной Армии, а тов. Троцкий, верно? Но если взглянуть с другой колокольни, то как он, главный по выкачке хлеба и нефти, обеспечит доставку и того и другого в Центр, если дела на фронте далеки от совершенства?

И не только в казаках причина возможных поражений! Что казаки, если сама организация фронта трещит по швам, и треска этого Москва не слышит!

В этом же письме Сталин приводит такой пример:

«…делегации фронтов и участковых штабов требовали от меня вмешательства, ввиду явной небрежности штабов Севкаокра, в дела снабжения. Я послал в штаб (по рекомендации местных людей) трёх товарищей, из коих одного по моему требованию утвердили заведующим военно-контрольным отделом (Рухимович), двух (Вадим и Пархоменко) помощниками. Эти товарищи открыли ряд недопустимых упущений, нашли пушки крупного калибра и броневые автомобили, наличность которых Зедин отрицал и без которых фронт страдает уже 2–3 недели. Найденное пущено в ход…»

Каковы же причины этих безобразий?

Вот они:

«…штаб Севкаокра оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши “специалисты” психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они как “штабные” работники, умеющие лишь “чертить чертежи”… Зедин недалёк, плохо разбирается в обстановке и плывет по течению…»

Автономова в этом письме совсем мало. Сталин требует у Ленина и Троцкого наделить себя военными полномочиями (вскоре Ленин удовлетворит это требование), убрать ряд военных руководителей и прислать новых, прекратить свободное хождение представителей Антанты по советской территории. «Заявляю, – предупреждает он, – что если они (французы) попадут в мои лапы, не выпущу…»

Целый ливень требований, и Автономов в нём как бы проскальзывает между струй. Строчки о том, чтобы тот был отозван, смещён, изгнан, арестован или расстрелян, в письме от 11 июля 1918 года не имеется.