Для Кубано-Черноморского ЦИК это было будто как снег на голову. К тому же летом.
Автономов вернулся в Екатеринодар! Да ещё, ходят слухи, и с неограниченными полномочиями по организации красных отрядов из горцев и казаков. По поручению Москвы.
Нужно было как-то реагировать. И им приходится провести заседание. Цветами, понятное дело, столичного гостя не встречают. Бутылок с коньяком на столах нет. Как и нет, кстати, рядом верного друга Гуменного. По воспоминаниям Павла Степановича, ещё из Москвы его отозвал Орджоникидзе, включив в состав делегации для переговоров с немцами под Ростовом.
Ход «задушевной беседы» со старыми знакомыми описан в Протоколе № 30 заседания Пленума Кубано-Черноморского ЦИК от 21.06.1918 года. Протокол насквозь пропитан недовольством:
«…Ночью, после 11 вечера начинают разбирать вопрос об Автономове.
От фракции левых эсеров выступает тов. Балис, заявляет, что товарища Автономова нет, есть господин Автономов, дело которого не закончено, а разрешено в Москве домашним образом, и поэтому тов. Балис требует обратиться в Центр с предложением разобрать дело детально и по существу. В революционную дисциплинированность Автономова он не верит; организация казачьих и прочих сословных частей недопустима…»
В завершении своего спича Балис предлагает обратиться в Военный комиссариат Северо-Кавказского округа и потребовать, чтобы там отозвали выданный А. И. мандат.
Остальные же гневные пассажи говорили о том, что история с Черноморским флотом едва ли сделала этого типа сознательнее или умнее. Сепаратизм хлещет через край. «Дело Автономова разрешено в Москве домашним образом»… Твое-то какое дело, Пётр Яковлевич Балис? Центральные наркомы должны отчитываться перед тобою?
Но нет необходимости Автономову устраивать скандал и призывать ЦИК подчиниться решению центральной власти. Ушли также и те времена, когда он оголял душу, думая, что разговаривает со своими, рассуждая о «терновом венце», «тяжелом кресте», призывая к взаимопониманию. Теперь – без лишних эмоций. Без нервов, с улыбочкой, юридически чётко:
«…Тов. Автономов заявил, что обвинения, брошенные ему тов. Балисом, не имеют никакой цены, отношение ЦИК к данному вопросу для тов. Автономова ясно, и пока он данных ему полномочий не лишён, он будет работать…» Лишить этих полномочий его может Москва или Северо-Кавказский военный округ, даёт понять Автономов. Но не вы, дорогие товарищи…
Тупик. Рубин явно волнуется. Он – не упёртый Балис. Он чуть было уже не стал кубанским большевиком-сепаратистом № 1, заикнувшись о выходе республики из состава Советской России. Вовремя остановили, вразумили товарищи из Центра. И снова демонстрировать излишнюю самостоятельность было не в его интересах. А если вопрос усиления работы среди горцев и казаков для Москвы принципиален? Если Троцкому, да что там Троцкому, самому Ленину важно внятно «объясниться в любви» к тем же казакам и создать из них новую армию? И тут он, Рубин, препятствует Автономову гнуть генеральную линию партии на Северном Кавказе. Второго прощения может и не быть.
На свой страх и риск Рубин решает затянуть обсуждение «вопроса об Автономове», отдав его на откуп фракции левых эсеров[42]. Пока Балис, полагал он, занимался бы обсуждением, голосованием и переголосованием, другие должны были выйти на Москву, Царицын, справиться о полномочиях Автономова и убедить товарищей в том, что тот со своим новым статусом здесь опасен.
В основе этих коварных планов, без всякого сомнения, лежала личная неприязнь к нашему герою. Однако и другие причины имелись, причём – объективные.
За время отсутствия Автономова не только по Тереку, но и по Кубани прокатилась волна казачьих выступлений. И по мнению кубанских властей, в этой ситуации нужно было разоружать станицы, выявлять и арестовывать лидеров-антисоветчиков, а не извиняться перед ними. Что уж тут говорить о создании из враждебных сил красных отрядов!
Стоит признать, что эта позиция не обуславливалась какой-то неоправданной «большевистской ненавистью» к станицам и их коренным обитателям. Казаки Таманского полуострова уже помогли в своё время немцам, подняв восстание, факт. И совсем недавно вспыхнуло восстание в Армавире.
Короче, миротворческая деятельность Автономова была здесь совсем не к месту и не ко времени. Так рассудил Авраам Рубин и… отстранился от «автономовских дел».
21 июня фракция левых эсеров Кубано-Черноморского ЦИК принимает такое решение:
«…Вопрос о назначении тов. Автономова инспектором-организатором казачьих и туземных частей подлежит серьёзному изучению… На ближайшем заседании – вынести окончательное решение по данному вопросу. До вынесения окончательного решения Автономову предлагается не приступать к исполнению тех поручений, которые даны ему Окружным комиссариатом по военным делам, и ждать решения ЦИК».
Следующее заседание Пленума происходит спустя четыре дня. Начинается оно с доклада нашего героя. Доклад усердно фиксируется в протоколе:
«…После разговора с тов. Троцким во время пребывания тов. Автономова в Москве по поводу конфликта, возникшего между ЦИК и Автономовым, оказалось, что вопрос признан исчерпанным. Ему было дано письмо от Троцкого т.т. Снесареву и Зедину с советом Автономову поручить организацию казачьих и туземных частей согласно декрета от 1 июня 1918 г. в пределах Кубани, Терека и Дагестана…, которые он намерен осуществить, узнав предварительное мнение ЦИК Кубано-Черноморской республики…»
Но «предварительного мнения» республиканских властей всё не было.
Чем ещё занимался товарищ инспектор-организатор, будучи на Кубани? Наверняка перед тем, как заехать в Екатеринодар, он побывал в гостях у четы «Автономова-Балабин» в Тихорецкой, где её мужской представитель всё ещё возглавлял штаб его бывшей армии. В конце мая – начале июня родился у них ребенок. Неизвестно, мальчик ли, девочка, но был он – это точно. И была у него трагичная судьба (об этом позже).
Не мог Александр Исидорович, обладающий «вагоном времени», не прикатить свой вагон в гости и к другой чете – «Автономова-Сорокин». Этот брак был более проблемным. Хоть Крутоголов в своих воспоминаниях и называет Екатерину Исидоровну женой Ивана Лукича, но скорее всего, женой она была «гражданской», «походной», пусть и любимой: по уверениям потомков Сорокина, с первой, официальной супругой, он так и не развёлся. Революция, война, до этих ли бюрократических мелочей?
Имели визиты и военную составляющую. В Москву с Гуменным они укатили «налегке», а здесь очень скоро многие узнают о целом отряде Автономова, состоящем в основном из кубанских казаков. Александру Исидоровичу нужны были именно агитаторы-казаки, причём толковые, умеющие говорить и убеждать. И вполне логично, что он набрал их из числа своих бывших бойцов.
Автономов побывал в кубанских станицах, выступил в отдельских и станичных советах. Разъяснил политику Ленина, исходя из содержания того самого Декрета от 1 июня 1918 года. Советская власть верит казакам, а вы, упрекал инспектор-организатор власти на местах, своими перегибами, вредите делу. Казаков нужно вовлекать в советскую жизнь, а не отваживать от неё, делать их равноправными членами общества, избирать в Советы и так далее.
Автономов говорил всё это искренне. Говорил, что думал. И объяснял, как может.
Он, совсем недавний юноша, двигался по тёмным тропам и ущельям революции, освещая себе путь не ярким фонарем марксистского учения. В руке его пылал факел казачьей революционности, зажечь который помог ещё десятилетия назад отец его, Исидор Павлович. И Степан Разин, пожалуй, был не менее важен для него, чем Ленин. Казаки – это и есть революция. Он не хочет позволить свершиться ошибке, не даст отбросить их от неё…
Работники Советов воспринимали его «казакоманство» с осторожностью. Всё-таки – должность. Инспектор-организатор. Прислан Москвой. Хотя Москва должна была уничтожить его. Почему не расстреляли? Переиграли? Он снова на коне? Так кто же у нас главнее-то в казачьем вопросе? ЦИК? Или Автономов?
Вёл себя Александр Исидорович настолько активно, что обратил на себя внимание представителей франко-английской миссии. Те, несмотря на неудачу с их предложением «спасти Черноморский флот», продолжали «окучивать» республиканские власти, провоцируя возобновление военных действий против немцев в обмен на разного рода помощь. Узнав о возвращении Автономова, они не преминули заглянуть и в его вагон. Заглянуть, скорее всего, чтобы «прощупать». Узнать о его полномочиях. И понять: можно ли в своих планах использовать его?
Очевидно, что ничего серьёзного из этой встречи не вышло. И не только потому, что, вернувшись из Москвы, товарищ Автономов укрепился в революционной дисциплине. Сами представители Антанты, не будь дураками, могли сообразить: Автономов – уже не главком и никакой военной силой (по крайней мере – пока) не обладает.
Однако слухи о беседах с этими господами были подмечены товарищами из Кубано-Черноморского ЦИК. И немедленно пополнили «копилку автономовского компромата», предназначенную для Царицына и Москвы.
О том, что совсем недавно они сами имели контакты с представителями Антанты, и контакты эти чуть было не закончились отделением республики от Советской России, товарищи, видимо, подзабыли.
Уже 25 июня, после очередного «подождем решения Пленума ЦИК», Автономову становится ясно: крепки былые обиды, здесь ему работать не дадут. Оставался только один путь – во Владикавказ. Странно, кстати, что он начал свою работу именно из Екатеринодара, где власти его, мягко скажем, «недолюбливали». Тут сыграло или «мальчишество», или же позиция Северо-Кавказского военного округа, где и составили его маршрут. Начать же с Терека было разумнее и надёжнее, при определенных конечно, более мирных обстоятельствах. Там его знали и знали с хорошей стороны.
27 июня Автономов ещё раз появляется в Тихорецкой и спустя день-другой начинает свой путь на Терек, во Владикавказ.
В ночь на 30 июня поезд Автономов минует Минводы, но на дальнейшем своем пути встречает серьёзное препятствие: вблизи станции Виноградная были разобраны рельсы.
Разобрали их, как выяснилось тут же, казаки станицы Александрийская, расположенной от железной дороги в стороне, на левом берегу Кумы. Станица заняла мятежную позицию. В станице образовался т. н. «военный совет». Бронепоезда и эшелоны, что двигались на Терек с условного севера, совет пропускать отказывался. В этом его активно поддержали мятежники из Лысогорской станицы.
Для переговоров с представителями александрийско-лысогорского отряда, дежурившего у железной дороги, товарищ инспектор-организатор выслал парламентёров. Те пытаются вразумить станичников: пропустите нас, ведь мы едем с Автономовым, а он направлен Москвой во Владикавказ для того, чтобы бороться за ваши права и уладить бушующее здесь «недоразумение».
Ход этих переговоров описывает в своих воспоминаниях участник событий с контрреволюционной стороны, Георгий Степанович Хутиев[43].
«Парламентёры – кубанские казаки, – пишет он, – или выдающие себя за таковых, говорили, что московские большевики совершенно не такие, как здесь, что даже сам Ленин очень любит казаков и в доказательство показали печатную декларацию о вольностях казачьих, подписанную Лениным».
– Ну, а если не пропустите нас, – бросили парламентёры в сердцах, – обстреляем Александрийскую из орудий!
Здесь стоит отметить, что бронированный поезд Автономова, ещё когда он уезжал из Екатеринодара в Москву, сдав полномочия главкома, был в значительной степени разукомплектован, лишен бронеплощадки с орудиями, и в настоящий момент разрушительной угрозы не представлял. Но Хутиев утверждает, что у Автономова было два бронепоезда. Значит, реальную угрозу представлял не автономовский, а другой. По всей видимости, это был уже знакомый ему «III Интернационал». Встретившись где-нибудь на Минводах, они, как старые приятели, вместе пытались прорваться во Владикавказ.
Казаки согласились было пропустить Автономова и всю его компанию. Но тут в дискуссию вступил некто подъесаул Бондарев. Он велел передать Автономову, что если тот «за казаков, то пусть со своим отрядом переходит жить в станицу, а бронепоезда передаст казакам, которые используют их».
…Всё ещё настроенный мирно, Автономов стрелять в сторону Александрийской не стал. К тому же до неё просто могли не долететь снаряды. Он прекратил переговоры. И отдал приказ возвращаться на станцию Минеральные Воды.
Появись Автономов на Тереке неделей раньше, возможно ему бы удалось столковаться с казаками. Они ещё помнили его как казачьего главкома. Но в то же время, в процессе волнений, они попали под влияние своих офицеров, а те ориентировались на новую, местную фигуру, которая всё громче заявляла о себе.
Этой фигурой был Георгий Фёдорович Бичерахов. Казак из осетин, меньшевик, внешне похожий на товарища Саахова из комедии «Кавказская пленница», он ещё с марта-апреля вынашивал планы занять одну из ключевых позиций в новых политических реалиях. Борьба за права казаков в Терской республике, по словам того же Хутиева, была для него «на втором месте». Чем дальше, тем отчетливее, Бичерахов понимал: вряд ли ему, как меньшевику, удастся прорваться на высокие посты исключительно парламентскими методами. И тут начали волноваться станицы.
Выставив себя защитником казачьих и крестьянских прав, он сколотил в мае 1918 года «казачье-крестьянский блок» Моздокского отдельского совета. На волне защиты прав казаков и крестьян он быстро выбился в председатели этого Совета и начал конфликтовать с местными большевиками.
Деликатные увещевания Ноя Буачидзе, как председателя Терского Совнаркома, на него не подействовали.
Под конец июня Бичерахов, при поддержке местного офицерства, устраивает в городе переворот. Моздок становится центром притяжения недовольных казаков. Так начала оформляться контрреволюционная сила, что назовёт себя Казачье-крестьянским Советом, затуманит многим казакам головы и ввергнет в кровавую пучину братоубийственной бойни.