Ну, а что же происходило там – на Кубани и в Черноморье?

В конце мая 1918 года Кубанская и Черноморская республики наконец-то официально объединяются. Председателем ЦИК объединённой республики становится бывший руководитель Черноморья, большевик А. И. Рубин. Это решение утверждается Третьим съездом местных Советов, при активной поддержке Орджоникидзе. В резолюции говорилось, что новое образование – есть часть «великой Российской Социалистической Федеративной Советской Республики». Как будет исполняться декларация о вхождении в состав России, вскоре покажет время.

Одновременно с республиканским строительством продолжается устранение последствий «автономовщины». В разное время разных людей Автономов назначил на командные посты, раздал мандаты. Этих людей, по разумению ЦИК, надо убрать. Но работа по «очищению рядов» ведётся несистемно и значимых результатов не приносит.

Сначала поднимается волна против Сорокина. Однако в скором времени у ЦИК хватает ума понять, что не так-то довольны фронтовики смещением Автономова, и новый накат на второго любимого командующего ни к чему хорошему не приведет. Сорокина оставляют в покое. Он командует Ростовско-Батайским фронтом. Люди Калнина и ЦИК лишают мандатов людей попроще.

Единственный плюс был у этой кампании: нейтрализация затаившегося врага Шкуро. Впрочем, не прошло и недели, как «плюс» превратился в «минус».

Шкуро был арестован в лесу неподалеку от станицы Боргустанской (Пятигорский отдел). Команду на арест, по просьбе Кубано-Черноморского ЦИК, дал председатель Пятигорского Совета Г. Г. Анджиевский. Изловил же полковника один из красных командиров – Я. Ф. Балахонов.

Несмотря на то что Шкуро находился в лесу не один, а в окружении казаков, которых ему удалось навербовать для отражения возможного наступления немцев, прошло всё быстро и бескровно.

По словам свидетеля событий, помощника комиссара Боргустанской станицы, Ф. А. Коваля, сам Шкуро с ближайшим окружением находился в домике лесоруба. Остальные казачки расположились на опушке в более чем расслабленном состоянии: валялись на траве, горланили песни. Играла гармонь.

Красные окружили опушку и обстреляли её. Отдыхающие мгновенно повскакивали со своих мест с высоко поднятыми руками. Из домика вывалился пьяный Шкуро.

«Держался высокомерно, – воспроизводит происходившее в своих коротких мемуарах Коваль, – развязно, назвал себя командиром красноказачьего отряда.

Балахонов заявил Шкуро: „Вы арестованы по приказу Областного исполкома за грабежи населения, за превышение власти“.

С возмущением Шкуро достал из-за пазухи вчетверо сложенный листок и передал его Балахонову.

Это был мандат, подписанный главкомом Северо-Кавказских войск Автономовым, в котором бывшему полковнику Шкуро, перешедшему на сторону Советской власти, поручалось формирование казачьей конной части для борьбы с германо-гайдамаками».

Мандат на Балахонова никакого впечатления не произвел. Шкуро был арестован и доставлен в Пятигорск.

И тут, на счастье арестованного, в судьбу его вмешался Буачидзе. Господин полковник поклялся, что оклеветан. Ной, в свою очередь, посчитал арест Шкуро грубым вмешательством в дела Терской республики, что в общем-то было логичным. С какой стати здесь исполняются приказы кубанских товарищей и арестовываются военспецы, помогающие в создании боеспособной силы? Полковник был отпущен «под честное слово».

Разумеется, Буачидзе был не прав. Освобождение Шкуро – длящаяся ошибка, которая будет стоить дорого. Он начал совершать её месяц назад на пару с Автономовым, не разглядев в полковнике врага, и продолжил совершать сейчас. Но стоит признать при этом: сведений о том, что Шкуро, формируя отряды, затевает контрреволюцию, у Терского Совнаркома не было. Как не было их и у Кубано-Черноморского ЦИК: те хотели арестовать Шкуро именно как «человека Автономова». И лучше бы, конечно, этот арест состоялся.

Шкуро смылся, как только «честное слово» было им произнесено. К середине июня он нашёл скрывавшегося в горах Слащёва, и они стали готовить вооружённое восстание против Советской власти.

Теперь же обратим свой взор на более масштабные военные проблемы. Их, как говорится, никто не отменял. Никто не отменял ни Добровольческой армии, что наращивала в Сальских степях свои силы, и немцев, оккупировавших низовья Дона и часть Таманского полуострова, – тоже.

Главком Калнин решил доказать, что назначили его не зря, что он куда толковее и талантливее своего предшественника. В головах и «боевого прапорщика» и некоторых его подчиненных созрел план высадки десанта на Таганрог.

План этот выглядел так: несколько полков загружаются на суда в Ейске, доставляются по морю к Таганрогу, высаживаются и начинают наступать. Немцы, дабы отразить вторжение, перебрасывают значительные силы из-под Батайска, и тут по ослабленному флангу бьёт Сорокин, освобождает Батайск, а там, глядишь, и входит в Ростов.

Были проведены даже разведывательные мероприятия, позволившие узнать численность немецких частей под Таганрогом: 700–800 человек.

Москву и представителей Центра решили не уведомлять.

Всё должно быть секретно! – так рассудили в штабе у Калнина, но почему-то эта секретность не сработала.

Погрузка на суда (грузились как пехотные, так и кавалерийские подразделения) заняла несколько дней. Скрыть такое от посторонних глаз было невозможно.

Погрузка происходила долго. Долго и неорганизованно.

Военный комиссар Черноморско-Азовской флотилии Герштейн впоследствии докладывал Чрезвычайной комиссии Кубано-Черноморского ЦИК:

«…Войска приходили в порт не цельными единицами, а разрозненными небольшими частями, без своего командного состава и грузились на суда, где их размещали боцмана…В результате такой посадки: пехота на судах оказалась без хлеба уже на Ейском рейде, кавалерия без фуража, о чём суда стали подавать тревожные сигналы в момент выступления в поход. Кроме того, артиллерия погрузилась так, что орудия оказались на одном судне, прислуга на другом, а лошади из-под орудий на третьем… Меня поражало и даже возмущало то, что войска грузят на суда какой-то скарб и в довольно большом количестве. Как например, столы, стулья, мягкая мебель, фаэтоны, и не грузят того, что нужно было: походных кухонь, санитарных повозок, снарядов, патронов, хлеба и фуража, но вмешиваться в распорядок, существовавший в армии, я считал себя не вправе…»

Изначально высадиться собирались в деревне Русская, в 20 км от Таганрога. Но высадиться пришлось другом месте, дальше от основной цели, т. к. несколько судов встали на мель.

«…отсутствие командного состава у своих частей, – сокрушался в своем докладе Герштейн, – сильно отразилось на выгрузке. Прежде всего командиры полков, батальонов, рот, эскадронов и батарей не знали – где, на каком судне погружены их части…»

Совсем не к месту разыгрался на море шторм, и чтобы не нарушать сроков операции, боевые действия были начаты до того, как все части выгрузятся окончательно.

10 июня около шести тысяч бойцов начали наступление по Миусскому полуострову на Таганрог. Отдельные суда подошли к городу с моря и ударили по порту из пушек. На своем участке перешел в наступление Сорокин.

И тут у десанта начались серьёзные неудачи. Путь к Таганрогу был прегражден мощным заслоном. Как выяснилось, разведка изначально дала неверные данные о численности неприятеля в Таганроге. Она попросту «не разглядела» всей группировки. Там было не 700–800 солдат и офицеров, а 3 тысячи.

Бои затянулись. До Таганрога десант так и не добрался, в дело включились немецкие и турецкие суда, расстреливая как сам десант, так и то, что можно было назвать «красной флотилией».

В ночь с 13 на 14 июня, после изнурительных, кровопролитных боёв, около двух, а то и трёх тысяч красных бойцов были окружены немцами, взяты в плен и расстреляны. И это не считая тех, кто погиб в ходе боевых столкновений перед окружением (от 2 до 6 тысяч).

Кто виноват был в их гибели?

Многие советские историки и участники событий уверенно указывали на Сорокина. Он не повел масштабного наступления на Ростов. Он струсил. Он совершил акт предательства, договорившись с немцами.

Однако в чём угодно можно винить Ивана Лукича, но не в трусости и не в сговоре с врагом. Ни у немцев, ни у поглядывающего со стороны за происходящим Деникина, в документах ли, в мемуарах, не зафиксировано фактов такого сговора.

Напротив, писали об атаках с его стороны.

Историк А. В. Миргородский в одной из своих статей приводит текст донесения от 10 июня 1918 года, доставленного в штаб корпуса немецкого генерала фон Кренцера: «После произведённой артподготовки, в ходе которой было выпущено 1200 снарядов среднего калибра, в первой половине дня противник перешёл в наступление на наши батайские позиции. Неприятельская атака отражена, при этом противник понес тяжёлые потери. Враг оставил на поле боя 150 убитых и 2 пулемёта».

Донесение от 11 июня: «Под Батайском в течение первой половины дня противник вёл незначительный артиллерийский огонь, после полудня последовало неприятельское наступление, которое было отбито».

Сорокину, как ни кажется странным, удаётся ворваться в Батайск. Но 12 июня на помощь немцам приходят казаки атамана Краснова и вытесняют красных из города.

Для того, чтобы развивать дальнейшее наступление, Сорокину были необходимы и передышка, и помощь с боеприпасами. Однако не только эти моменты стали причинами приостановления атак с его стороны.

В Москве узнали обо всей этой операции только 10 июня. Ленин и нарком иностранных дел Чичерин послали телеграмму в Царицын, в адрес руководства Северо-Кавказского округа.

«…ставим на вид, – говорилось в ней, – установленная демаркационная линия ни в коем случае не должна быть нарушаема, виновные будут подлежать строгой ответственности перед революционным трибуналом».

Военком СКВО Зедин передал телеграмму Калнину и руководству операции в Ейск.

12 июня в лоб Калнину ударяет ещё одна телеграфная «молния». На этот раз Ленин и Чичерин обращаются к нему напрямую, с грозным напоминанием о соблюдении требований Брестского мира. Копия телеграммы снова направляется в Царицын. На этот раз не Зедину, а Сталину.

«…Категорически требуем, чтобы никакие русские суда не выходили из гавани, в противном случае виновные будут подлежать ответственности перед трибуналом. Интересы Республики настоятельно требуют соблюдения Брестского договора, неподвижного пребывания судов в русских гаванях».

Сталин и Орджоникидзе дают взбучку по прямому проводу новоявленному главкому и телеграфируют Ильичу:

«Мы ни на минуту не сомневаемся, что военные действия будут приостановлены. Можете не сомневаться, что налаживающееся перемирие не будут сорвано также флотом».

…Таким образом, не предательство и не трусость были причинами остановки наступления Сорокина. А крепкая оборона немцев и приказ Центра. Просто Сорокин выполнил этот приказ, а участники Таганрогского десанта – нет, ибо выполнить его, наверно, уже не могли. Брошенные вперёд, без разведки и подготовки, они погибали под пулемётами и пушками немцев из-за глупости главкома Калнина и других.

И тут возникает прежний вопрос: правы ли были те, кто настаивал на смещении Автономова? Прав ли был Трифонов, утверждавший, что Автономов, как командующий войсками, «никуда не годится» и его нужно заменить на Калнина? Заменили. И что? Кто же оказался более дальновидным командующим?

…Ещё 11 мая в «Протесте германскому правительству против оккупации Крыма» Ленин заявил, что немцы, захватив Крым, нарушили заключённый мир. И пусть речь в этом документе больше шла о судьбе Черноморского флота, но по смыслу его ясно: в те дни Советская власть вела действия оборонительного характера и мирных соглашений не нарушала. Так что ни о каком нарушении «позорного мира» Автономовым речи вести нельзя. Он остановил нашествие немцев. Это впоследствии позволило провести демаркационную линию и начать подготовку к новым переговорам. Ни в какие атаки Автономов не переходил, потому что знал, что мирный вектор Советского правительства будет поломан, и Россия тогда свалится в новую войну с немцами. Не только на Юге, но и по всем другим фронтам.

Ну, а «дальновидный» полководец Калнин, поддерживаемый не менее «дальновидным» Кубано-Черноморским ЦИК, прорвал линию демаркации, нарушил условия Бреста, погубил тысячи жизней и спровоцировал дальнейшую германскую агрессию.

* * *

В период с 14 по 16 июня немцы высадили на Таманском полуострове, уже частично ими захваченном, новый десант в 2500 человек, с артиллерией и пулемётами.

И. Т. Сирченко в книге «Выполняя приказ Ленина» приводит выдержку из ноты германского министра иностранных дел Кюльмана, где этот шаг объяснялся так:

«Десант русских войск у Таганрога… принудил нас к занятию Тамани. Русское правительство, очевидно, не обладает достаточной силой, чтобы помешать действиям отдельных банд, чем мы принуждены сами предпринимать меры безопасности, необходимые для нашей защиты…»

На самом же деле, немцами двигали не интересы «безопасности». Они изрядно потрепали «отдельные банды», т. е. войска Калнина, и, воспользовавшись этим, начали готовить операцию по оккупации Новороссийска и захвату Черноморского флота, который продолжал находиться в «подвешенном» состоянии.

Приказ Ленина месячной давности, сопровождавшийся двумя телеграммами: открытой – увести в Севастополь флот и передать немцам и секретной – никуда не уводить, а затопить, так и не был выполнен.

13 июня и.о. командующего флота Александру Ивановичу Тихменеву (Саблин в начале месяца выехал в Москву) и руководству Новороссийского совета была направлена очередная секретная радиограмма № 49 за подписями Ленина и председателя ВЦИК Свердлова.

Необходимость немедленного уничтожения флота разъяснялась «читателям» повторно:

«Вести свою особую политику против воли Центрального исполнительного комитета (именно против воли ВЦИК, а не Кубано-Черноморского исполкома. – С. П.) флот не имеет права. Флот в Новороссийске отстоять себя не может. Следовательно, из положения есть только два выхода: либо уничтожить флот, либо перевести в Севастополь. Агитаторы, которые при этих условиях говорят о боевых действиях флота, – либо безумцы, либо провокаторы. Немецкие военные власти хотят вызвать флот на какую-либо авантюру, чтобы занять Новороссийск, как они заняли Севастополь. Тогда (в случае возвращения флота в Крым. – С. П.) они овладеют флотом по праву войны и будут употреблять его и против нас и против союзников (страны Антанты (Англия, Франция и др.) юридически ещё продолжали считаться союзникам России. – С. П.) Ответственность за это падёт на головы безумцев и преступников, не считающихся с общим положением страны и её военных сил. Подтверждаем приказ: немедленно уничтожить суда…»

Кубано-Черноморский ЦИК, как верный помощник Центральной Советской власти, разумно предположить, должен был сделать всё возможное, чтобы поспособствовать выполнению нового приказа. Но вышло всё совершенно иначе.

Авраам (Абрам) Рубин, как лидер республики, прибыл в Новороссийск и поднялся по трапу на линкор «Воля», где происходило совещание представителей флота. Произошло это 14 июня.

Как вспоминал морской офицер Кукель, сопровождал председателя «разбойничьего вида субъект, увешанный револьверами». Серченко на страницах своей книги идентифицирует его как представителя фронта, военного комиссара А. С. Силичева.

Рубин начал убеждать собравшихся в том, что положение на фронте не такое уж и плачевное, что силы есть и резервы есть, добиваем противника под Ростовом (?!), так что выполнять приказ Центра о потоплении смысла не имеет, и лучше вам перейти, товарищи матросы, под крылышко нашей республики. Иными словами, заиграла привычная Кубано-Черноморская «пластинка»: всё нам, всё себе, сначала захапали армию Автономова, теперь решили отжать у Советской России флот? Во имя спасения, не иначе.

Однако фальшиво прозвучал вокал этого «певца». Матросам было известно, что положение армии катастрофическое, и они загудели недовольно.

Тогда Рубин от уговоров перешёл к угрозам. «…войска Кубано-Черноморской республики расправятся с флотским составом, если он осмелится топить корабли», – цитирует его Кукель.

Такое необдуманное, мягко выражаясь, заявление привело к тому, что кто-то снова поставил на голосование вопрос об уводе флота обратно, в Севастополь, что означало фактическое выполнение ультиматума немцев. Совсем недавно, стоит заметить, такой вариант не пользовался массовой популярностью. Рубин поспешил убраться восвояси.

…Многие историки, особенно во времена советские, давали действиям Рубина и Кубано-Черноморского ЦИК сдержанную оценку. Их оценивали как ошибку, политическую недальновидность и так далее, хотя стоило было поставить более конкретный вопрос – о предательстве.

Как только история с потоплением флота вошла в свою кульминационную фазу, проявила себя Антанта. Этой стороне, как никакой другой, было важно, чтобы флот начал военные действия против немцев. Брестский мир был бы сорван, Россия снова бы вступила в войну и взяла основной удар на себя. А там, глядишь, и свалилась бы в военно-революционном угаре замертво. Грабить её после этого, разрывать на части можно было не напрягаясь.

И вот, в те же дни, некогда политические партнёры царской России объявились в столице Кубано-Черноморской республики.

Несколько человек (французы) приехали из Москвы, получив мандат от Троцкого. Помимо них в Екатеринодаре околачивались и другие «интуристы», причём давно, ещё со времен Николая II.

Как утверждал советский историк В. П. Горлов, «почти все нефтяные предприятия и крупные заводы Кубани принадлежали английским монополистам… Американо-английские и французские биржевики получали большие прибыли от торговли кубанской пшеницей и нефтью… Перед Первой мировой войной спекуляцией кубанской нефтью занимался небезызвестный Герберт Гувер, ставший впоследствии президентом США…»

Да, пролетарская революция в России свершилась. Но не так-то просто было единым махом национализировать всё, особенно то, что принадлежало Западу.

«Французская миссия прибыла в Екатеринодар, – пишет И. Т. Сирченко, – чтобы „спасти“ заводы, машины, оборудование и другие ценности, принадлежавшие союзным державам на Кубани… Миссия предложила Советской Кубани отделиться от России, стать самостоятельной республикой и вступить в войну с немцами.

Под влиянием сепаратистских настроений ЦИК Кубано-Черноморской республики постановил принять предложения французской миссии и объявить по радио всем, всем, всем, что отныне Кубано-Черноморская советская республика существует самостоятельно…[38] В ответ из Москвы поступила радиограмма советского правительства, в которой сурово осуждалась эта сепаратистская точка зрения и предлагалось исполкому пересмотреть это решение».

15 июня в Екатеринодар прибыл нарком труда Александр Гаврилович Шляпников, старый большевик, добродушный внешне мужчина с усиками и в очках. Он должен был помогать Сталину «выкачивать» в Царицыне для центральной России хлеб. Но, как видим, заниматься приходилось не только этим.

16 июня открылось заседание ЦИК. На нём, помимо местных и столичных, присутствовали и представители Черноморского флота. Затаив дыхание, матросы ждали, что скажут люди из Москвы, чем кончится вся эта затянувшаяся история.

Совещались почти сутки. Активничали поначалу левые эсеры – Балис и компания, разглагольствуя, что республика теперь у них суверенная, что Черноморский флот топить нельзя, т. к. он – средство обороны этой самой республики. Рубин, видимо уже вразумлённый Шляпниковым, больше помалкивал.

Только под утро Александру Гавриловичу удалось переломить ситуацию, и решение об отделении было «переголосовано». Его признали ошибочным.

«Кубано-Черноморский ЦИК является органом власти части Российской Федеративной Советской республики» – провозглашалось в итоговой резолюции. Как «особо-одарённым», кубано-черноморским товарищам об этом напоминалось ещё раз. Республика, уточнялось в резолюции, «обязана подчиняться всем директивам и распоряжениям Центрального Советского Всероссийского правительства».

Требование о потоплении флота на бумагу переносить не стали: вслух, глаза в глаза, так честнее, к таком выводу пришли на заседании. Поэтому матросам предлагалось «ждать окончательного ответа от центрального правительства, представитель которого, комиссар по морским делам Раскольников, выехал в Новороссийск со специальными директивами». Он, Фёдор Фёдорович Раскольников, молодой, но самый главный морской начальник, должен был поставить точку во всей этой истории.

Но подчинённые были людьми своевольными и резкими, к тому же порядком уставшими от двухмесячной неопределенности. Пока ехал из Москвы Раскольников, а в Екатеринодаре переголосовывали, Черноморский флот продолжали сотрясать нешуточные страсти.

Раскачивали не лодку, но целые корабли, моряки-украинцы. Они требовали скорейшего ухода в Севастополь. Подстрекаемые своими «самостийниками», хлопцы возомнили себя героями, которые здесь и сейчас закладывают фундамент независимой Украины, воруя у России флот.

Трудно сказать, воспылал ли любовью к «нэньке» командующий Тихменев, или размечтался он о каких-то благах немецких, а, может, просто желал спасти флот, как истинный морской волк, но так уж вышло, что его линия с линией «самостийников» совпала.

16 июня на кораблях провели референдум. Его результаты также зафиксировал в своих воспоминаниях Кукель: «…за поход на Севастополь несколько больше 500 голосов, за уничтожение судов около 450 голосов и свыше 1000 воздержавшихся или желавших бороться „до последнего снаряда“».

Тихменев не принял во внимание голосов воздержавшихся и отдал приказ о походе на Севастополь. Кукель и ещё несколько офицеров возразили ему, назвали результаты референдума ничтожными, равно как и его приказ. Командующий, что-то недовольно пробурчав, вышел из каюты. Кукель и его сподвижники, не теряя ни минуты, вернулись на свой миноносец «Керчь», собрали всю команду и призвали к неподчинению распоряжениям Тихменева.

«…я заявляю, – говорил капитан, – что мы решили лучше умереть, чем сдать миноносец „Керчь“ германцам в Севастополе или Новороссийске, и примем все меры, чтобы его потопить. Я призываю вас исполнить, быть может, последний в нашей жизни долг перед Черноморским флотом, который так или иначе покончит своё существование 19 июня[39]. Я спрашиваю, кто пойдет вместе с нами не только потопить свой миноносец, но и поможет потопить те корабли, которые не будут в состоянии сами этого сделать?»

Кукель был удивлен: команда, несмотря на то что придётся пустить на дно свой родной, «плавучий дом», поддержала своего капитана. Воодушевленный поддержкой, тот разработал план потопления всех кораблей.

Оставалось только уговорить остальных матросов принять этот план, и в этот момент появились те, кто должен был как минимум помочь ему, а как максимум – возглавить эту работу.

17 июня в Новороссийск (проездом через Екатеринодар) примчались Иван Иванович Вахрамеев и Николай Павлович Авилов-Глебов. Первый был заместителем наркома по морским делам, второй же являлся комиссаром Черноморского флота, назначенный Центром ещё 14 мая 1918 года. В Москву он ездил в командировку, для получения указаний.

Первым же делом, как указано в исследовании И. Т. Сирченко, Авилов-Глебов отправился в Новороссийский окружной Совет. Было созвано совещание. Авилов потребовал, чтобы работники Совета немедленно приняли участие в исполнении приказа Ленина, однако те, недавно введённые в заблуждение Рубиным, стали рассуждать о преступности потопления. Комиссар перешёл на крик, пригрозил расправой, потребовал «заткнуться»… Но получил лишь надменные усмешки в ответ.

После неудачи с Советом Авилов-Глебов, на этот раз в сопровождении Вахрамеева, отправился на борт линкора «Воля». Начали уговаривать Тихменева: подождите, не горячитесь, дождитесь Раскольникова. И снова – отказ. Обратились к команде: одумайтесь, не выполняйте указаний своего командующего, не уводите суда в Севастополь… Отказ. Многоголосый. Громкий. Матерный. Матросский.

Дальнейшую возможность агитации подпортили вести из Новороссийского Совета, которые настигли их уже на другом линкоре – «Свободная Россия». Тамошняя команда, благодаря агитации Кукеля, и так готова была не уходить в Севастополь. Так что визит Авилова и Вахрамеева всего лишь подпортил репутацию Советской власти. Не успели они начать беседу с матросами, как прибежал М. Лучин (председатель Совета) и предложил им немедленно исчезнуть из города, ибо товарищи провели совещание и решили расстрелять их, как изменников и провокаторов. После этого агитация была окончена, и комиссаров будто бы сдуло порывистым морским ветром.

В ночь на 18-е их поезд остановился на станции Тоннельная, где также сделал остановку поезд Раскольникова, направлявшийся в Новороссийск.

Ход этой встречи Фёдор Фёдорович описывал в своей книге «Записки мичмана Ильина»:

«– Куда вы едете? – взволнованно, обращаясь ко мне, спросил рыжеусый Вахрамеев. – Вас на вокзале ждут и обязательно расстреляют. Нас ловили по всему городу, мы едва убежали.

– Лучше поедемте с нами в Екатеринодар, – меланхолично процедил Глебов-Авилов, протирая платком снятые с носа очки. – Там есть прямой провод, и мы будем по телеграфу отдавать приказания о потоплении флота.

Я ответил, что в таком случае не стоило выезжать из Москвы, где тоже имеется прямой провод с Новороссийском. Вахрамеев пожал плечами. Глебов-Авилов отвлекся от протирания очков и исподлобья посмотрел на меня.

„Вот чудак“, – прочел я в его удивленных глазах».

…Раскольников прибыл в Новороссийск ранним утром 18 июня.

И сделал это, конечно же, поздновато: Тихменев уже успел увести восемь судов из Новороссийска. Проделали суда уже немалый путь, и преследовать их было бесполезно.

Уход этой части флота, как впоследствии писал помощник Ленина В. Д. Бонч-Бруевич, очень разозлил Ильича:

«…Жаль, говорил В. И. Ленин, что наши сплоховали и не открыли огонь по уходящим в Севастополь! Обязательно их надо было расстрелять и потопить… мерзавцев, изменников, предателей нельзя было упускать!»

Но ничего подобного сделано не было. Единственное, что удалось Раскольникову «провернуть» результативно, так это посетить «Свободную Россию» и убедить экипаж затопить свой «плавучий дом».

Стрелять пришлось не по предателям. Стреляли по оставшимся судам, выведя их в море. Стреляли и взрывали их: «Феодосию», «Свободную Россию» и прочие, что оставались здесь, вблизи Новороссийска.

С. А. Кукель:

«В 4 часа 30 минут дня, с расстояния в 5 кабельтовых… миноносцем „Керчь“ был сделан залп из двух мин Уайтхеда по линкору „Свободная Россия“ …после двух выстрелов с прицелом в середине корабля произошел взрыв. Эффект был потрясающий: поднялся огромный столб черно-белого дыма, закрывший почти весь корабль… Медленно переворачиваясь „Свободная Россия“ представляла из себя удручающую картину: лязг и звон (при полной окружающей тишине) падающих и переваливающихся на палубе и внутри корабля предметов, шлюпок, паровых катеров и т. д. …Корабль переворачивался столь медленно, что было видно, как башни 12-дюймовых орудий целиком, со страшным шумом и лязгом вывалились в воду…

Картина его гибели – незабываема. Вся команда миноносца „Керчь“ стоит на палубе и мрачно молча смотрит на переворачивающегося вверх килем гиганта».

Никакой радости, понятно, от такой «победы» матросы не испытывали…

А 22 июня 1918 года в газете «Известия» появилось сообщение наркома иностранных дел Г. В. Чичерина:

«Только что получено известие о том, что часть бывших новороссийских судов Черноморского флота возвратились в Севастополь, остальная же часть была командой взорвана. Что касается возвращения судов из Новороссийска в Севастополь, то непременным условием его была поставлена гарантия со стороны германского правительства, что суда не будут употребляемы Германией или её союзниками во время войны и будут отданы России после заключения всеобщего мира (по итогам Первой мировой немцы, похоже, на успешный для себя финал её ещё надеялись. – С. П.)…»

Также в сообщении говорилось об обещании Германии не переходить установленную демаркационную линию и о том, что «благодаря» трагическому финалу для флота, немцы согласились не идти на Новороссийск.

В общем, «позорный» Брестский мир хоть и формально, но был Советской Россией соблюдён. Страна не свалилась в пропасть новой войны с Германией. На Новороссийск немцы не пошли, заполученные ими суда против Советов не использовались, но и обещанного возвращения тоже не было. Спустя какое-то время, когда немцы потерпели полное фиаско в Первой мировой, суда эти, печально констатирует Кукель «…переходили из рук в руки от одной к другой империалистической державе, затем частью поступили в распоряжение Деникина, а впоследствии все сдавшиеся суда перешли к Врангелю. Судя по французским журналам (1922 г.), эти суда были переданы Врангелем французскому правительству в залог… и, бессмысленно оторванные от России, безжизненно стоят в далекой Бизерте, на северном берегу Африки».