Долго катил по ветке «Тихорецкая – Царицын» поезд Автономова.

Астраханская степь. Степь степью временами, а временами – пустыня. Барханы вокруг, царапает окна песком. Как разбушуется ветер, поднимаются из песка вихри, песчаные столбы начинают своё зловещее кружение, и не видно толком ничего – ни солнца, ни земли. А когда стихает он, покалывают взгляд кустарники. Рассыпаны они по степи редко, отчего похожа становится степь на голову с проплешинами, и коршуны кружат в синем небе над этой головой.

К чему они, хищные, недобрые птицы? В народе говорят, что к переменам. Если на кресте сидит коршун, то жди чью-то смерть. Но не видать крестов. А смерти были.

У одной из станций, вдоль рельсов лежали трупы, много трупов калмыков и казаков. Запёкшаяся кровь на лицах. Гимнастёрки их и рубахи точно сотканы не из материи, а из крови и грязи.

Поезд делает остановку. И мёртвых, кажется, меняют живые, толпится на станции народ. Нервно как-то толпится. Не по-хорошему…

– Сходи, посмотри: что происходит, – говорит Автономов одному из адъютантов.

Шустрый парень Коля, донской казак, младше Автономова на пару лет, выскакивает из вагона и бежит по платформе.

Выстрел, ещё один. Снова шум.

Гуменный крепче прижимает к себе супругу. Автономов смотрит с улыбкой на них, как бы успокаивая. Понимает Павел Степанович: брать с собой в Москву супругу – так себя была затея.

– Буржуев били! – докладывает запыхавшийся Коля. – Один побежал на меня. Подвалил его из нагана.

Хмурится Автономов.

– Кто дал тебе право стрелять в человека, которого ты не знаешь? Быть может, он советский?

– Какой же он советский, когда у него большое брюхо, толстая двойная шея и рубашка с отложным воротником?

Привычное шипение пара. Поезд тронулся, и снова степь разлеглась за окном.

Главком вытирает капельки пота тыльной стороной ладони. Раскалена Астраханская степь. Душно в вагоне. Также душно было несколько дней назад в помещении Зимнего театра, где проходил Третий съезд Советов Кубани и Черноморья.

…Многие в тот день пришли туда не как на съезд, а как в театр. На спектакль явились посмотреть.

Пресса подогревала интерес.

«Автономов здесь, – писали на кануне съезда местные «Известия». – Да, он здесь, в Екатеринодаре, чтобы предстать перед лицом шестимиллионного народа и дать ему объяснение в своих действиях за последний период времени…

Но будет ли исповедь его – исповедью раскаяния, или же он сотворит ещё один новый грех, это вопрос сегодняшнего дня…»

Под «новым грехом» автор статьи, тот самый главред «Известий» Тбилели, что дискутировал на страницах своей газеты с Иваном Лукичом Сорокиным месяцем ранее, пытался разгадать тактику Автономова на съезде.

«…Да, Автономов должен сказать, – «ванговал» Тбилели, – что среди наших избранников находятся люди сомнительного поведения, сомнительной репутации – немецкие шпионы, провокаторы, и им подобные подлые низенькие душонки, наподобие Азефов и других».

Впрочем, был и другой прогноз у Тбилели – явка с повинной.

«…мы надеемся, что Автономов вновь не допустит ошибку в истории, и, положа руку на сердце, скажет своё последнее слово:

– Я повинен!..»

Статья так и называлась, кстати, – «Последнее слово».

И всё же, несмотря на примирительный тон финала статьи, добрая половина съезда ожидала, что сбудется первый прогноз.

Автономов собрал большую папку компромата! Он вдарит по своим врагам так, что пух и перья полетят! – такие ходили слухи.

Ждали этого не только представители фронта, но и делегаты из станиц. Делегаты-казаки были на стороне главкома. Сказывались идейная незрелость, вековые предрассудки. Пусть не кубанец, но казак Автономов, а среди противников его – много евреев. Никогда они на Кубани не правили. Так что, давай, Александр Исидорович, жги!

Но сидел Александр Исидорович спокойно в глубине своей ложи, выслушивая скверные речи.

Потоки лжи, казалось, были нескончаемы. Вспоминали и угрозы Автономова в адрес Чрезвычайного штаба, и арест его команды, что примчалась в Невинномысскую за аэропланом, и Макса Шнейдера, отбиравшего деньги и драгоценности у буржуа. Многое вспоминали. Чтобы очернить основательно, чтобы немедленно расправиться с ним.

И шлейф последнего желания будто дотянулся до Астраханской степи.

Внезапно и оттого тревожно шипит тормоз паровоза, выпуская пар. Не станция и не полустанок, всё та же громадная степь.

В клубящейся пыли, помимо кустарников и редких низеньких деревьев с корявыми ветвями, замелькали в окне люди на гарцующих скакунах. Не казаки и не калмыки, смуглые, они здорово смахивали на цыган.

Когда пыль рассеялась, поезд остановился, а всадники разъехались, окружая его, пассажиры увидели главного.

Бледен был главный и сух, покачивался в седле, приближался к вагону, щурился, вглядываясь в вагонные окна. Заросший как Робинзон Крузо, в зеленом френче и галифе, в высоких сапогах, перепоясанный пулемётными лентами, маузер в деревянной кобуре на боку, кубанка. Автономов и Гуменный узнали его сразу.

Это был старый террорист Черёмухин, бывший каторжанин, несчастный обладатель туберкулеза третьей степени. Именно ему в апреле кубанский исполком поручил ликвидацию бандита Золотарёва.

Автономов кладет на колени французский ручной пулемёт и начинает прилаживать диск с патронами.

– Павел, узнай, что ему нужно…

Комиссар выходит из купе, супруга выскальзывает за ним.

Разговор происходит на вагонной площадке, выходные двери закрыты на замки. Павел Степанович приоткрывает окно и как можно миролюбивее спрашивает: что нужно «Робинзону» и его людям.

– Мне нужен Автономов, – террорист глухо кашляет, напоминая о своем туберкулезе, – я хочу убить его. Он расстрелял моего друга и однопартийца Иванова-Хопёрского[35].

Что можно было ответить на такую откровенность?

Гуменный по обыкновению своему пытается смягчить разговор. Мол, жив Иванов-Хопёрский. Слухи о его смерти преувеличены. Автономов его не расстреливал.

И добавляет чуть строже:

– Известно ли тебе, Черёмухин, что мы едем с Автономовым к товарищу Ленину?

Степной «Робинзон» задумчиво чешет бороду. Всадники не реагируют никак. Видя, что на них форменное обмундирование и слыша их речь, Гуменный приходит к выводу, что никакие они не цыгане. Скорее всего, догадывается он, – сербы.

– К Ленину?

Лицо Черёмухина оккупировано волосами чуть ли не полностью, но даже сквозь их заросли видно, что он гримасничает и изображает удивление.

Тактика террориста меняется.

– Дела, однако… Слушай товарищ Гуменный… Пусти меня в вагон! Давай поговорим все вместе по-человечески…

Испуганная супруга тем временем устремляется от мужа к главкому и спустя мгновение возникает снова.

– Велено передать, – шепчет она, – пулемёт работает безотказно… Автономова они получат, только перешагнув через его труп…

Выслушав это, Черёмухин понимающе кивает головой.

– Ну ты же меня знаешь, Павел! – он начинает говорить чуть не плача. – Туберкулезник я, жить мне осталось – совсем ничего. Прояви милость! Пусти в вагон! Дай поговорить с товарищем Автономовым, твою мать!

Пока Гуменный размышляет: в чём логическая связь между туберкулезом и желанием поговорить, жена сообщает новое распоряжение главкома:

– Если Черёмухин хочет беседы, пусть скачет в Царицын. Там и побеседуем…

Не обмануть уже екатеринодарским товарищам Автономова, а террористам не обмануть тем более. На кону не только жизнь пассажиров и его, нет. Он везёт золото, которое необходимо сдать в Царицыне. Он везёт письмо Орджоникидзе Сталину, который должен быть в городе. И папка с материалами на тех, кто развязал конфликт, – тоже с ним, и её Автономов намерен передать Ленину.

Так что не собирается он беседовать с Черёмухиным и его людьми ни в вагоне, ни за его пределами. В крайнем случае беседовать с ними будет ручной пулемёт.

Террорист Черёмухин оценивает все «за» и «против». Можно попробовать, конечно, атаковать вагон, но чёрт его знает, сколько там человек, скоро ли удастся управиться? И Царицын вообще-то близко, а вдруг пришлют разъезд, услышав выстрелы?

– Ну, Павел, гляди… Даст Бог, увидимся… По-другому тогда поговорим…

Противный кашель, пара выстрелов в небо из длинноствольного маузера, да дикое гиканье, – вот и всё, что остается от террориста. Прочь уносят кони бандитов, оставляя клубы пыли за собой.

…Теперь можно снять замок и открыть дверь вагона.

Снова степь за стёклами очков. Сухая в трещинах земля, она точно вобрала в эти трещины и бандитов, и страх, и весь психоз последних дней. Тёплый лёгкий ветер и долгожданная тишина. Лишь сверчки подсмеиваются над ней, а уставшее и остывающее солнце клонится к горизонту, ложатся на степь косые вечерние лучи.

Спускается по ступенькам подножки вагона бывший главком.

– Надо все-таки было, – вздыхает он, – расстрелять в Екатеринодаре этого Иванова…

* * *

Остывает степь. Остывает и Автономов, что происходило с ним всегда быстро, успокаивались нервы, очищалась память от злости и обид. Но не так легко почему-то было забыть тот день в Екатеринодаре, 28 мая 1918 года.

…Прервав очередного горлопана, взял слово товарищ Серго. От него на съезде тоже многого ждали. Чью сторону займёт он, чрезвычайный комиссар, посланец Ленина?

Он поступил хитро. Хитро и вместе с тем честно, как бы странно ни звучало такое сочетание. В отличие от того же Трифонова, он своей линии не менял, и речь выстроил в духе телеграммы от 22 мая: Автономов виноват, но «немало вины и в действиях противной стороны».

Он подчеркнул, что ознакомился с конфликтом всесторонне и вынес для себя впечатления не самые лучшие. Докатились вы тут, товарищи, чуть ли не до войны, и это – ни в какие ворота. Белогвардейцам и немцам только на руку.

– Если бы это было не в наше время, – заключил товарищ Серго, – следовало бы и Автономова, и членов ЦИК разложить вот здесь, снять штанишки и как мальчишек отхлестать по мягким местам, дабы они знали, что революция – не детская забава…

Кто-то посмеялся. Кто-то ударил в ладоши.

Но значительная часть зала, ожидающая острых пикировок, восприняла шутливо-примирительную речь чрезвычайного комиссара со злобным недоумением.

Ну, и что это такое? Где скандалы и расследования?

– За шутки в революцию, – выкрикнул кто-то из любителей острых ощущений, – виновных расстрелять…

Тут же вокруг все зашумели, но долго шуметь не пришлось: по ковровой дорожке шествовал Автономов, одетый в темно-малиновую черкеску с красным башлыком поверх её, адыгейский кинжал с позолоченной рукояткой на поясе, шашка на боку, а на голове – кубанка.

– Граждане!..

Разом оживились сторонники Автономова.

Ну, Александр Исидорович! Давай! Жги, главком! Врежь им! Дай жару!

Но жара он не дал.

Спокойным взором обвел Автономов зал.

«…Вам известно, – продолжил он спокойно, – как много испытал и вынес я на полях Кубани, чтобы завоевать то счастье, которого мы добились…»

Возбуждённое перешептывание в зале. В большой звуковой клубок сплетались разные голоса, вспоминалось разное: кто-то заговорил о том, как брали Екатеринодар в марте, кто-то – как защищали его полмесяца спустя. И вместе с ними был Автономов – и в штабе, и на позициях, везде можно было видеть его, бывшего со своими бойцами, а не убегающего, не сверкающего пятками.

«…Но потом, при дальнейшей работе, между мною и Центральным исполнительным комитетом зародились недоразумения. Как это вышло, уже известно. Вы вынесли уже резолюцию, и поэтому от доклада я воздержусь и выезжаю в Москву по вызову Совнаркома Российской Федеративной республики… Кланяюсь всем тем, с которыми вместе сражался за свободу, за которую (скорее, «за что». – С. П.) они мне дали имя контрреволюционера…»

И всё так же спокойно сошёл он с трибуны и зашагал по ковровой дорожке под гробовое молчание.

Оно прервалось где-то через минуту, и зал снова принялся шуметь и гудеть.

– Как это так, товарищи! – негодовали представители ЦИК. – Мы готовились, докладывали, а он… Ни на один наш вопрос не ответил, ни одного нашего обвинения не опроверг. Что это все значит?

Большая часть зала поняла – что. Презрение к «низким и подлым душонкам» демонстрировал Автономов. А кто-то мог уловить в этом непривычно кратком выступлении ещё и сожаление главкома. Сожаление о том, что пусть не друзья, но соратники, товарищи (!) могут быть не меньшими подлецами, чем враги.

Рожи Балиса, Иванова, Равиковича и Турецкого выстраивались с физиономиями Агеева, Богаевского, Каледина на его внутреннем экране в один ряд. И вторые, будучи врагами явными, подчас вызывали большее уважение, чем первые.

Нет, этим типам Автономов никаких объяснений давать не собирался.

* * *

Нарком Сталин должен был приехать в Царицын, чтобы наладить поставки продовольствия в голодные города, прежде всего – в столицы.

Ещё будучи в Москве, он несколько раз телеграфировал своему другу Серго: как обстоят дела с Автономовым? Приструнили его или нет? И Орджоникидзе, не разобравшийся ещё тогда в ситуации, отвечал Сталину общими фразами: не волнуйся, Коба, мы работаем над этим, мы приструним. Он и не задумывался тогда, что именно сейчас у Кобы формируется негативное отношение к его подопечному. А когда понял, что отношение уже есть и оно, мягко говоря, не очень, сразу же постарался его изменить.

Поэтому-то он и вручил Автономову письмо для Сталина. Серго надеялся: этот молодой и порядочный казак произведёт на наркома правильное впечатление. Ведь Автономов умел понравиться работникам Центра при личных встречах. Так было и с Антоновым-Овсеенко, и с самим Серго, и с комиссаром Юго-Восточного района Тарасовым. Даже с Трифоновым мог бы найти Автономов общий язык, если бы не суетившийся Иванов.

Увы, не суждено было состояться этой встрече. Сталин к тому времени в Царицыне не появился. План Серго не удался.

«В Царицыне долго не задерживались, – писал о дальнейшем Гуменный, – генералу Снесареву… сдали по акту два миллиона руб., слиток червонного золота».

Снесарев. Представители Кубано-Черноморского ЦИК неоднократно бравировали фамилией генерала, заявляя, что тот заменит ненавистного им Автономова. Однако ни в планы Кремля, ни в планы самого Снесарева такая замена не входила. Возможно, предполагалось, что он посетит Екатеринодар, как военспец-консультант или проверяющий? Возможно. Но не случилось и этого.

Ему, бывшему царскому генералу, Александру Евгеньевичу Снесареву, прочили другую карьеру. Ещё в начале мая в Москве было принято решение о создании Северо-Кавказского военного округа с комиссаром Зединым во главе[36]. Военспец Снесарев стал военным руководителем округа. 27 мая они прибыли в Царицын.

…Ну, а поезд Автономова двигался дальше. На Москву.