Однако раскола в стане Автономова не случилось. Сорокин, конечно, был человеком не без честолюбия, но расчет ЦИК на это его качество не оправдался от слова «совсем». В Екатеринодар с повинной и уверениями в верности он не поскакал. Воинственно-настроенный и под хмельком, остался Иван Лукич в Тихорецкой, со своим соратником и другом Автономовым. Остался, чтобы поддержать. И лишний раз убедить в необходимости реализовать их совместную идею: двинуть на столицу Кубани войска и устроить торжество народной демократии.

В ряде советских источников бытовало мнение, что Сорокин, как человек более решительный и крутой, влиял на Автономова и подталкивал его ко всякого рода авантюрам. Это подчеркивали и советский историк И. М. Разгон, и участник событий Ф. Ф. Крутоголов.

Влияние, бесспорно, было. Но нельзя утверждать, что именно оно определяло главные шаги Александра Исидоровича.

После инцидента с Дербентским полком ему стало ясно, что Екатеринодарский гарнизон сейчас на стороне ЦИК. Это – не основная часть его войск, конечно, но – раскол есть раскол.

Идея похода на Екатеринодар единой армией с оркестром исчерпала себя, не прожив и дня. Теперь идти пришлось бы против своих. В том числе против тех самых своих солдат 39-й пехотной дивизии, что с воодушевлением влились в феврале в его молодую Юго-Восточную революционную армию. А это – новая гражданская война, реки братской крови.

Ситуация требовала изменения тактики. И главком придумал, как сделать это.

Чуть за полночь 21-го Автономов и Гуменный сели в главкомовский бронепоезд и выехали в Кущевскую, где продолжал заседать съезд. Главком выступил перед бойцами и предложил вынести постановление, обращённое к Москве: пусть узнают наше мнение о происходящем!

Съезд поддержал его предложение. И через несколько минут поддержка словесная превратилась в письменную.

Вот, главная выдержка из принятого на съезде постановления:

«На фронтовом съезде на ст. Кущевка, 21 мая с. г., представителями 1 и 2 колонны Северного Кавказа, командующими Батайским и Сосыкским фронтами и всеми представителями регулярных полков, по обсуждении вопроса о положении на фронтах, внешнем и внутреннем, единогласно постановлено:

Категорически требовать от высшей центральной власти Российской Федеративной Республики устранения вмешательства гражданских властей. Центральному Исполнительному Комитету упразднить всякие Чрезвычайные Штабы, тормозящие оборону Кубано-Черном. респуб. и Северного Кавказа.

Просить председателя военного совета и военного руководителя Российской Федеративной республики и Центральный Исполнительный Комитет Куб. – Черн. республики признать в лице тов. Автономова главнокомандующего всеми вооруженными силами Куб-Черном. республики и Северного Кавказа…»

Однако отправлять это постановление прямо сейчас Автономов не спешил. Он решил дать ЦИК ещё один шанс на заключение мира, слегка пошантажировав.

Смотрите, мол, уважаемые члены ЦИК. Вот – постановление съезда. Армия – за меня. Не отмените своих дурацких приказов о моём смещении, отправим постановление в Москву. Пусть присылают новых комиссаров и решают все сами. И неизвестно, на чью сторону они встанут. Может, и откликнутся на нашу просьбу – упразднить Чрезвычайный штаб?

Похоже на шантаж, и вместе с тем это была игра в открытую. Автономов надеялся, что благоразумие ЦИК пробудится и без участия Москвы: на ростовском фронте в эти дни становилось всё жарче.

Два немецких аэроплана, пытаясь провести глубокую разведку, вторглись в воздушное пространство Кубано-Черноморской республики. Бойцы Автономова их сбили. В этом, кстати, помог тот самый аэроплан, который пытались уволочь из Невинномысской посланцы Чрезвычайного штаба.

Стали проявлять активность недобитые корниловцы-филимоновцы, обитающие в Сальских степях. Во время приезда Автономова в Кущевской станице красный командир Жлоба притащил двух пленных: генерала Гулыгу и полковника Гаденко. Оба были старыми служаками Кубанского казачьего войска, Гулыга командовал пластунской бригадой. А захватил их бывший подчиненный, казак-пластун. Эти два господина бродили по станицам и агитировали кубанских казаков идти к Деникину. Что интересно, захватил их бывший пластун, служивший под началом Гулыги в Первую мировую.

…Оставлять в такой обстановке армию без главнокомандующего было безумием.

И если считать Автономова смещённым, то 19, 20, 21 мая Революционные войска Северного Кавказа оставались без главнокомандующего. Его «сместили», никого не поставив взамен.

Сколько так может продолжаться? Неделю? Месяц? Нужно организовывать боевые действия, а как отряды будут выполнять приказы главкома, если он смещён? Жить по приказам ЧШО? Но, во-первых, их воспринимают далеко не все отряды, а во-вторых, они попросту не владеют ситуацией на фронтах, сидят и плетут интриги в Екатеринодаре.

Вот что пытался донести до мнения ЦИК Автономов.

Не лучше ли всем угомониться? Не лучше ли мне, как главнокомандующему, продолжить командовать войсками, а Штабу заниматься вопросами снабжения и мобилизации? До тех пор, пока, наконец тов. Ленин и тов. Троцкий не примут окончательное решение: присылать нового главкома или оставлять старого?

И, может быть, чёрт возьми, у нас хватит разума решить всё самим? Без высокого начальства?

Гуменный делился по прямому проводу с оппонентами всем: и содержанием постановления съезда, и планами главкома, и ситуацией на фронте. А ещё он с радостью сообщил о том, что с бойцами Екатеринодарского гарнизона у Автономова почти устранены все недоразумения. И вот это он, наверно, сделал зря…

Делегация Екатеринодарского гарнизона приехала в Тихорецкую в первой половине дня. Накаченные постановлениями о предательстве Автономова, они потребовали, чтобы главком вышел к ним и ответил на все вопросы.

Ни скрываться, ни требовать ареста «наглецов» Автономов не стал. Он пригласил их в штабной вагон.

– Нам говорят, Александр Исидорович, – бойцов переполняло возмущение, – что вы бунтовщик и изменник! Вы – не главком!

– А кто тогда главком?

Терпеливо и спокойно, со знакомой бойцам улыбкой он отвечает на все вопросы. Доходчиво разъясняет тонкости местного законодательства. Как адвокат клиенту, как папа его, учитель Исидор Павлович, втолковывал непонятное «туговатым» ученикам. Рассказывает и о «чужаках» в ЧШО и ЦИК Автономов. О наглости их, подлости, коварстве. О том, что они устраивают страшную путаницу, ничего не понимают в военном деле, но лезут в него упорно и глубоко, как свиньи в корыто с кормом. О том, что он, Автономов, за Советскую власть. О том, что их, бойцов, хотят оставить без главнокомандующего.

Затихают бойцы. Слушают внимательно. Отхлебывают лишь из стаканов чай, и ложки гремят в стаканах.

Через какое-то время им становится понятно: далеко не всё, что говорили в Екатеринодаре о главкоме, – правда.

– Дальше разбираться надо, – понимают делегаты.

А один из них, некто Чернявский, даже начинает рыдать, как ребенок, и причитать: обидели нашего Александра Исидоровича, возвели на него напраслину, а мы же вместе с ним воевали! Как мы могли поверить всяким россказням?! кто мы после этого?!

Делегация решает: чтобы расследование вышло всесторонним, комиссия по расследованию случившегося должна быть смешанной, в её состав нужно включить нескольких бойцов с ростовского фронта. С этим они и уезжают в Екатеринодар.

* * *

Однако никакого всестороннего расследования в Екатеринодаре не захотели. Там быстро поняли: такое расследование может завести не туда. Авторитет Автономова в армии по-прежнему высок, и от этого никуда не деться. Екатеринодарский гарнизон… А что гарнизон? День назад большая его часть сама была готова арестовать местную власть! Не переменят ли они своего отношения к ЦИК, когда смешанная комиссия начнет свою работу?

Никакого компромисса с Автономовым быть не должно, решили в ЦИК. Нужно продолжать долбить Автономова. И задействовать центральную власть. Не обещать сделать это, как деликатный очкарик-главком, а делать немедленно.

…Они принялись теребить Царицын. Заламывая руки, работники ЧШО кричали у аппарата прямого провода о равнодушии Совнаркома: «Ну, почему же… Почему центральная власть Автономова до сих пор не сместит?»

Трифонов, по всей вероятности, не знает, что им ответить. С Троцким у него отношения, судя по содержанию «Очерка костра», не самые лучшие, Ленина беспокоить он не считает нужным.

К делу подключается другой комиссар, находившийся тогда в Царицыне – чрезвычайный комиссар Юга России Орджоникидзе.

Орган Советской власти на Кубани – Кубано-Черноморский ЦИК, и поддерживать в конфликте необходимо эту сторону – ему, как большевику и советскому работнику, это понятно. При этом, в отличие от Трифонова, он обращает внимание и на некоторую «политическую нечистоплотность» местной власти. Он видит её сепаратистские тенденции, её заботу только к защите интересов своего региона, в отрыве от интересов той же Терской республики. Он понимает, что к Москве они апеллируют вынужденно, так как сами справиться с Автономовым не в силах.

«Положение здесь неважное, – вскоре сообщит он Ленину, – а местные товарищи слишком дряблы, всякое желание помочь рассматривается как вмешательство в местные дела…»

А вот Автономов действия Орджоникидзе таким вмешательством не счел.

Используя политику «кнута и пряника», а точнее собственный административный вес и личное знакомство, телеграммой и по прямому проводу, Серго убеждает Автономова подчиниться требованиям Кубано-Черноморского исполкома и сдать дела Калнину.

Уставший и взвинченный, тот соглашается. И доносит до Орджоникидзе свою правоту.

То, что Серго эту правду принял, видно по содержанию телеграммы Ленину и Троцкому от 22 мая. Несмотря на кажущийся цинизм, телеграмма демонстрирует искреннюю заботу о нашем герое:

«С Автономовым покончено. Командование уже сдает Калнину. Автономов выедет в Москву, моя просьба его не отталкивать и дать работу в Москве. Сам он (как) человек безусловно не заслуживает того, чтобы отбросить от себя. В скандале немало вины и противной стороны…»

Почему Автономов согласился с чрезвычайным комиссаром? Только ли потому, что молодой главком устал «находиться в кошмаре», как он невольно признался Турецкому в переговорах?

Кошмар был, чего уж там. И усталость от него тоже. Но чувства революционного ранга было всё-таки больше.

Автономов ждал реакции Центра, и в лице Орджоникидзе её получил. Не подчинись этому приказу, он бы конфликтовал уже не с местным ЦИК (будь он трижды проклят), а со всей Советской Россией.

Товарищ Серго внес ясность, и она осветила все тёмные углы внутри его. Автономов всё сделал правильно. Ни громадным Нижевясовым, ни маленьким Бонапартом он не стал.

* * *

Казалось, что – всё. Можно перевернуть и эту страницу. Исчерпан конфликт.

Но кое-кому по-прежнему было неспокойно.

Кубано-Черноморские власти вместо того, чтобы дать огню спокойно угаснуть, принялись его зачем-то с новой силой раздувать. Вмешательство в дело Серго они, похоже, восприняли как однозначную свою поддержку.

21 мая ЦИК выпустил очередной приказ об отстранении, аресте Автономова.

23 мая Екатеринодарский комитет РКП(б) выпустил очередное обращение к рабочим, солдатам и казакам. Они снова начали говорить о телеграмме главкома по поводу объявления членов ЧШО шпионами и предателями. Причём изложено всё это было так, что у читателя могло сложиться впечатление: телеграмма разослана сейчас. Ну, или снова.

В те же дни звучат призывы к расстрелу Автономова от разных инстанций.

Поднятая паника отзывается эхом в Царицыне.

Комиссар Трифонов, или неправильно поняв обращение Екатеринодарского кабинета РКП(б), или желая в очередной раз надавить на Москву и приврать, смешав события недавнего прошлого и настоящего, отправляет Троцкому такую телеграмму:

«Чрезвычайный Кубано-Черноморский штаб обороны отстранил в согласии со мной Автономова. Автономов не подчинился и объявил штаб шпионами. Положение грозит осложниться. Необходимо, чтобы вы подтвердили отстранение Автономова приказом для опубликования.

Член Наркомвоен В. Трифонов».

Происходит это 23 мая.

Орджоникидзе, более спокойно, вторит ему:

«Москва. Кремль. Ленину и Сталину.

Положение осложняется, ни в коем случае Автономова не поддерживайте. Немедленно распорядитесь об его отстранении…»

В ночь с 23 на 24-е во все инстанции (Автономову, К.-Ч. ЦИК, Буачидзе и др., с копией Троцкому) вылетает телеграмма за подписью обоих чрезвычайных комиссаров, в которой главкому «в интересах социалистической революции от нашествия контрреволюционных банд» предписывалось немедленно подчиниться решению ЧШО и сдать командование, что, собственно, уже и происходило.

С чем же реально было связано осложнение положения?

Первая причина – неуёмные мечты политической верхушки Кубани и Черноморья арестовать и расстрелять Автономова, что никак не могли воплотиться в жизнь (ну, не ехал к ним Автономов (!), а сами ехать на Тихорецкую боялись). Вторая – новая волна возмущения в революционных войсках. Позволить своего главкома арестовать, да ещё и к стенке прислонить? Нет, это уж слишком, об этом мы не договаривались. Зашумели везде: и под Батайском, и в Тихорецкой. Даже в Екатеринодарском гарнизоне снова принялись митинговать, требуя наконец провести то самое «всестороннее расследование». О том, что именно Автономов является главнокомандующим, напомнил местным властям и фронтовой съезд.

…26 мая в Екатеринодар приезжает Орджоникидзе и быстро разбирается в ситуации. В Москву отправляется новое сообщение. В нём не просто разъясняется суть случившегося:

«Записка товарищу Брянскому. Передайте Троцкому следующее: от Автономова сегодня получена телеграмма о том, что на съезде фронтовиков всей линии выбирают его главнокомандующим, высказывают ему полную доверенность и требуют невмешательства гражданских властей и уничтожения чрезвычайного штаба Кубанской области. Чрезвычайный штаб издал приказ об аресте Автономова. Так положение осложнилось…»

Чуть красочнее, в упомянутом докладе Казачьему комитету ЦИК опишет те события сам Автономов:

«…Когда была получена на фронте телеграмма о моём смещении, войска возмутились, и 22 эшелона устраивали всевозможные насилия над машинистами, чтобы их отправили в Екатеринодар для расправы со шпионами, но мне пришлось войска уговорить идти на фронт, а не на Екатеринодар».

Уговорил.

В тот же день истерики «политического бомонда» Екатеринодара стали затихать.

Конечно же Иванов, Равикович и Турецкий попытались заявить о своей значимости и посодействовать аресту Автономова, но Серго ткнул в их носы телеграмму Ленина, и сказать было нечего. Владимир Ильич вызывал Автономова в Москву. Наручники для главкома пришлось убрать в сейф.